Серия основана в 1993 году icon

Серия основана в 1993 году



НазваниеСерия основана в 1993 году
Михаил Грозовский
Дата конвертации16.08.2013
Размер377.11 Kb.
ТипДокументы




Свет двуединый













































gif" align=left>
Поэтическая




СЕРИЯ ОСНОВАНА В 1993 ГОДУ


Евреи и Россия в современной поэзии






^ Составитель Михаил Грозовский

Под редакцией Евгения Витковского


Москва Издательство АО «Х.Г.С » 1996






ББК84Р7-5 С24


Художник серии Константин Журавлев






На суперобложке использована репродукция картины художника Бернара Кесньо


На вклейках — эмали Кирилла Шейкмана


...О двух народах сон, о двух изгоях, Печатью мессианства в свой черед Отмеченных историей, из коих Клейма ни тот ни этот не сотрет. Они всегда, как в зеркале, друг в друге Отражены. И друг от друга прочь Бегуг. И возращаются в испуге, Которого не в силах превозмочь. Единые и в святости, и в свинстве Не могут друг без друга там и тут И в непреодолимом двуединстве Друг друга прославляют и клянут.

Александр Межиров






Свет двуединый: Евреи и Россия в современной поэзии/ С24 Составление М.Грозовского/ПодредакциейЕ.Витковского. — М.: Издательство АО «Х.Г.С.», 1996. — 520 с, ил. (Поэтическая библиотека.)






ISBN 5—7588—0400—2


©М.Грозовский. Составление, 1996. © КШейкман. Иллюстрации, 1996. © Издательство АО «Х.Г.С.», 1996






ОТ СОСТАВИТЕЛЯ


Идея создания этой книги в сознании и душе вызревала давно, а воплотиться смогла лишь в последние годы, когда еврейский вопрос (а точнее, еврейско-русский), прежде как бы несущество-вавший, получил в России легальное освещение, чему в огромной степени способствовали резкие перемены, произошедшие в стране и, как следствие, во всем мире.

23 января 1991 года «Еврейская газета», выходящая с недавнего времени в Москве, поместила статью Адина Штайнзальца, которая называлась «Евреи России — сердце еврейского народа». Выдающийся израильский религиозный просветитель, размышляя о влиянии еврейских идей на русский народ, в частности, отметил, что это влияние возникло из-за определенной мировоззренческой близости культуры русского народа к еврейству.

Тому доказательством может послужить предлагаемая книга. В нее вошли стихи, написанные в основном за четыре последних десятилетия авторами еврейского и нееврейского происхождения разных поколений, школ, умонастроений, как жившими или живущими в России (шире — в бывшем Советском Союзе), так волею судеб в разное время и по разным причинам ее покинувшими и выбравшими местом проживания Израиль либо другие страны, для краткости названные Зарубежьем.

Сознавая условность такого деления, составитель, тем не менее, нашел его интересным; хотелось дать почувствовать и сопоставить возможно большее число обертонов, звучащих в раскрытии острейшей и сложнейшей темы двуединства, которая, разумеется, не исчерпывается данной книгой. Взятый период объясняется тем, что начиная примерно с 1956 года Россия постепенно стала освобождаться из-под гнета тоталитарной идеологии, что отразилось в художественном сознании поэтов разных возрастов.


Через отношение авторов к России, которая была и для большинства, несомненно, остается средоточием духовных интересов, через талантливое русское слово читатель может ощутить глубокую связь культур двух народов, о чем проницательно сказал в своей статье Адин Штайнзальц. Приметы родства через душу, через судьбу просвечивают в самих стихотворениях. Отсюда название книги: «Свет двуединый». В некоторых случаях этот «свет» рассеян, несфокусирован и обнаруживает свой тон в контексте авторской подборки.

Составитель от всей души благодарит профессора кафедры славистики Иерусалимского университета Дмитрия Сегала, а также сотрудников библиотеки этого университета Майю Улановскую и Алексея Грозовского за помощь и внимание, оказанные на протяжении всей работы по сбору материалов в Израиле.

Особая признательность — писателю Евгению Витковскому за предоставленные из личного архива стихи, безусловно обогатившие книгу, и за поддержку в работе на самой напряженной завершающей ее стадии в Москве.

Москва- Иерусалим 1992-1996


^ Михаил Грозовский






б






ВОТ КАКАЯ СТРАННАЯ ЭПОХА


^ Вот дела, которые вы должны делать: говорите истину друг другу; по истине и миролюбив судите у ворот ваших.

Захария, 8, 16


Побудем секунду в бредовом мире, почитаем анкеты бредового мира:

Отец — еврей, мать — еврейка. Сын — русский поэт.

Отец — еврей, мать — немка. Сын — русский композитор.

Отец — поляк, мать — еврейка. Сын — русский поэт.

Отец — еврей, мать — гречанка. Сын — русский поэт.

Отец — еврей, мать — еврейка. Сын — русский священник. И так далее.

Это не бред испорченного компьютера и даже не верлибр малоостроумного поэта-концептуалиста. Это российская реальность XX века, от которой никуда не деться. Каждый впишет в конце такой строки первое пришедшее на ум имя, подумает, зачеркнет, впишет другое, третье. В первой строке вовсе не обязательно писать «Осип Мандельштам», в пятой совсем не факт, что имеется в виду отец Александр Мень. Кого, к примеру, вписать в третьей строке: Владислава Ходасевича? Владимира Британишского? Лучше бы всего оставить этот список в первоначальном, алгебраическом виде. Человек в значительной мере сам волен решать — кто он. Если посчитать, сколько предков было у каждого из нас восемьсот лет назад, выходит что-то около миллиона двухсот тысяч. Отступим в прошлое еще на условные тридцать лет — окажется вдвое больше. Выходит, что каждый, кто оставил после себя потомство тысячу лет назад, растворен в каждом ныне живущем.

Некогда евреи прощались с приютившей их мавританской Испанией. Уезжали в Германию, к примеру. Оттуда—отчасти после чумы 1348 года, в которой их обвиняли, то ли по приглашению польского короля Казимира Великого—ехали искать лучшей жизни в Польшу. Во времена разделов Польши — хлынули в Южную Россию, даже в Сибирь. В XX веке круг замкнулся: евреи поехали туда, откуда некогда были изгнаны — в почти голую пустыню, ныне именуемую государством Израиль. Придавать ли этому факту религиозное значение—дело религии. Дело воспитания. Только не рвите глотки друг другу, ибо — ибо мне нечего прибавить к словам, вынесенным в эпиграф.


Во второй половине XX века перед евреем вдруг встал вопрос: что он России и что ему Россия. Всю возможную палитру взглядов на этот вопрос читатель найдет под обложкой антологии «Свет двуединый», объединившей произведения почти сотни авторов. Каждый из разделов (а их три: Россия, Израиль, Зарубежье) составлен (за редкими исключениями) по возрастному принципу — от старейшего автора к самому молодому.

Возможно, это наведет читателя на мысль сравнить стихи поэтов разного возраста, подумать о временах, в которых формировались их взгляды. Остановлюсь на двух самых крайних точках: в одном случае еврей не просто отказывается от своего еврейства — он заявляет, что иной родины, кроме России, у него нет:

Не кровь отцов, не желчь безвестных дедов, Переправлявших камни через Нил, Сильны во мне. Иной воды изведав, Я каплю Волги в сердце сохранил.

И русским хлебом вскормленный сыздетства, С младых ногтей в себя его вобрав, Я принял выморочное наследство Кольцовских нив и Пушкинских дубрав.

Впрочем, дальше можно не цитировать: этим стихотворением Аркадия Штейнберга открывается «Свет двуединый».

И на другой стороне спектра — творчество израильского десантника Александра Алона, девятнадцати лет покинувшего Россию, прекрасно выучившего иврит, которому для полнойутраты связи с Россией оставалось лишь перестать писать по-русски. Свою позицию он и разъяснил не в стихах, а в прозе, так что цитата необходима: «Наше будущее в русской литературе? Конечно, оно возможно. И лестно, если что-либо из нами созданного этого будущего удостоится. Но — при всей нашей любви к русской литературе — не ей мы хотели служить, не ей посвятили жизнь, не ради нее взвалили на плечи это бремя добровольного долга, бессонных поисков, горьких неудач...».

Саша Ал он до приезда в Израиль носил фамилию Дубовой. Его предки в Германии, наверное, были Эйхенбаумами, а до того, в Испании (по российским меркам — при царе Горохе) — вероятно, именовались «Карвальо»: все это перевод одного и того же слова «дуб» с испанского на немецкий, на русский, на иврит. До самой своей трагически-





ВОТ КАКАЯ СТРАННАЯ ЭПОХА


^ Вот дела, которые вы должны делать: говорите истину друг другу; по истине и миролюбно судите у ворот ваших.

Захария, 8, 16


Побудем секунду в бредовом мире, почитаем анкеты бредового мира:

Отец — еврей, мать — еврейка. Сын — русский поэт.

Отец — еврей, мать — немка. Сын — русский композитор.

Отец — поляк, мать — еврейка. Сын — русский поэт.

Отец — еврей, мать — гречанка. Сын — русский поэт.

Отец — еврей, мать — еврейка. Сын — русский священник. И так далее.

Это не бред испорченного компьютера и даже не верлибр малоостроумного поэта-концептуалиста. Это российская реальность XX века, от которой никуда не деться. Каждый впишет в конце такой строки первое пришедшее на ум имя, подумает, зачеркнет, впишет другое, третье. В первой строке вовсе не обязательно писать «Осип Мандельштам», в пятой совсем не факт, что имеется в виду отец Александр Мень. Кого, к примеру, вписать в третьей строке: Владислава Ходасевича? Владимира Британишского? Лучше бы всего оставить этот список в первоначальном, алгебраическом виде. Человек в значительной мере сам волен решать — кто он. Если посчитать, сколько предков было у каждого из нас восемьсот лет назад, выходит что-то около миллиона двухсот тысяч. Отступим в прошлое еще на условные тридцать лет — окажется вдвое больше. Выходит, что каждый, кто оставил после себя потомство тысячу лет назад, растворен в каждом ныне живущем.

Некогда евреи прощались с приютившей их мавританской Испанией. Уезжали в Германию, к примеру. Оттуда—отчасти после чумы 1348 года, в которой их обвиняли, то ли по приглашению польского короля Казимира Великого—ехали искать лучшей жизни в Польшу. Во времена разделов Польши — хлынули в Южную Россию, даже в Сибирь. В XX веке круг замкнулся: евреи поехали туда, откуда некогда были изгнаны — в почти голую пустыню, ныне именуемую государством Израиль. Придавать ли этому факту религиозное значение—дело религии. Дело воспитания. Только не рвите глотки друг другу, ибо — ибо мне нечего прибавить к словам, вынесенным в эпиграф.


Во второй половине XX века перед евреем вдруг встал вопрос: что он России и что ему Россия. Всю возможную палитру взглядов на этот вопрос читатель найдет под обложкой антологии «Свет двуединый», объединившей произведения почти сотни авторов. Каждый из разделов (а их три: Россия, Израиль, Зарубежье) составлен (за редкими исключениями) по возрастному принципу— от старейшего автора к самому молодому.

Возможно, это наведет читателя на мысль сравнить стихи поэтов разного возраста, подумать о временах, в которых формировались их взгляды. Остановлюсь на двух самых крайних точках: в одном случае еврей не просто отказывается от своего еврейства — он заявляет, что иной родины, кроме России, у него нет:

Не кровь отцов, не желчь безвестных дедов, Переправлявших камни через Нил, Сильны во мне. Иной воды изведав, Я каплю Волги в сердце сохранил.

И русским хлебом вскормленный сыздетства, С младых ногтей в себя его вобрав, Я принял выморочное наследство Кольцовских нив и Пушкинских дубрав.

Впрочем, дальше можно не цитировать: этим стихотворением Аркадия Штейнберга открывается «Свет двуединый».

И на другой стороне спектра — творчество израильского десантника Александра Алона, девятнадцати лет покинувшего Россию, прекрасно выучившего иврит, которому для полнойутраты связи с Россией оставалось лишь перестать писать по-русски. Свою позицию он и разъяснил не в стихах, а в прозе, так что цитата необходима: «Наше будущее в русской литературе? Конечно, оно возможно. И лестно, если что-либо из нами созданного этого будущего удостоится. Но — при всей нашей любви к русской литературе — не ей мы хотели служить, не ей посвятили жизнь, не ради нее взвалили на плечи это бремя добровольного долга, бессонных поисков, горьких неудач...».

Саша Ал он до приезда в Израиль носил фамилию Дубовой. Его предки в Германии, наверное, были Эйхенбаумами, а до того, в Испании (по российским меркам — при царе Горохе) — вероятно, именовались «Карвальо»: все это перевод одного и того же слова «дуб» с испанского на немецкий, на русский, на иврит. До самой своей трагически-





бессмысленной гибели в Нью-Йорке тридцати двух лет от роду Саша Алон не осознавал, что корней из России вырвать он не смог. Будь ты хоть сто раз гражданином действительно ставшего тебе второй родиной Израиля — никогда не отбросишь ты первую родину, Россию, покуда пишешь и говоришь по-русски. Только перестав осознавать себя в русском языке, получишь ты право забыть Россию. Тогда и Россия тебя забудет, и не будет в этом расставании горечи.

«Уезжать-не-уезжать»: почти вся так называемая третья волна советской эмиграции 1971-1982 годов шла так или иначе или в Израиль, или с помощью Израиля. И снова: отец — еврей, мать — армянка. Сын — русский писатель Сергей Донатович Довлатов. Чем не символ поколения? А про тех, кто уехал (и едет сейчас) в последние годы, говорить вовсе нечего: в «Свете двуедином» есть по крайней мере один поэт, всерьез и навсегда уехавшиц в Израиль, а теперь всерьез и навсегда вернувшийся в Россию. Навсегда ли? Нет ничего более временного, чем постоянное (и наоборот), и при работе мне все время лезли в голову строчки Довида Кнута: «Уехали решившие остаться, /Вернулись — кто уехал навсегда...»

Поэтому самое хрупкое и условное в «Свете двуедином» — это деление на три части. Помещаем поэта в первый раздел, потом думаем: он давно в США! Переставляем в третий. А червь сомнения не оставлял. Ведь написал-то он «это все» еще в СССР! Была даже мысль поделить некоторых поэтов на два раздела. Стали делить. Обнаружили, что многие поэты попадут во все три! И бросили. Оставили на авось. Очень — кстати — русское занятие. А ты бы, дорогой читатель, что сделал? Предлагаю всем несогласным составить другую антологию — собственную.

Таких антологий—посвященных теме «еврейско-русского воздуха» — уже несколько. Из последних лет вспоминается «Менора», составленная А.АКолгановой. Отдельным публикациям счет пошел на тысячи. Тем более, что «в тему» попадают русские поэты без единого еврейского эритроцита, уж не говоря о тех, кто, по ставшим крылатыми словами Вероники Долиной, «полукровки, четвертькровки».

То ли Россия прощается с евреями, то ли евреи с Россией. Но свет прощания (или прощения?) все равно двуединый. Не надо удивляться тому, что многих знаменитых в русской поэзии евреев в этой книге нет вовсе. Их волновало что-то другое.

Здесь только те, кто и зван, и избран. Те, кто заговорил.

Евгений Витковский


РОССИЯ








АРКАДИЙ ШТЕЙНБЕРГ


***

Не кровь отцов, не желчь безвестных дедов, Переправлявших камни через Нил, Сильны во мне. Иной воды изведав, Я каплю Волги в жилах сохранил.

И русским хлебом вскормленный сыздетства, С младых ногтей в себя его вобрав, Я принял выморочное наследство Кольцовских нив и Пушкинских дубрав.

И с той поры, как я сознал впервые, Что здешний мир мне до конца знаком, Листва лесная, травы полевые Моим заговорили языком.

Приемышу иной не надо чести, Пусть пропадет незавершенный труд И на губах с последним вздохом вместе Славянские глаголы отомрут,

Пускай мой след в сыром песке поречий Размоют равнодушные года, Исав-лохмач, на огонек забредший, Уйдет молчком неведомо куда...

Но в каждом слове горьком, в песне вольной, В печали отгорающего дня, В прохладном шуме рощи многоствольной Узнают люди добрые меня.





Они узнают в тысяче обличий,

На каждом повороте бытия,

Мою любовь, настырный щебет птичий,

Костер в степи — все это буду я.

Я стану жить в лесах родного края, Где по ночам зарю ведет заря, Где слушает охотник, обмирая, Невыразимый бормот глухаря,

Я стану жить везде, где дрогнет слово, Хотя бы раз промолвленное мной, Я оживу в терпенье рыболова, Молчащего над синевой речной;

Встречая ливень на пороге дома, Досужий мальчик повторит мой стих, И отзовется перекатом грома Воспоминанье выстрелов моих.


МОИСЕЙ ЦЕТЛИН


ГЛУШЬ

Блажен, кто средь разбитых урн, На невозделанной куртине, Прославит твой полет, Сатурн, Сквозь многозвездные пустыни.

Владислав Ходасевич. 1912

Прошлым годом меня судьба Случайно занесла в олонецкую глушь. Я шел по улице Рочдельских пионеров. За ней тянулась улица Лассаля. На площадь выйдя Розы Люксембург, Увидел бюст ее на городском бульваре, Перед артелью швейной. Потрескавшийся весь и потемневший За полстолетия.

Горбинка на носу, открытый взор

Напомнили забытый образ Розы.

Я вспомнил мрамор чопорных вельмож,

Безносых и безглазых,

В опустевших

Дворянских парках, в золоте листвы

Иль под дождем осенним.

Вспомнил юность —

Наивную восторженность и план

Монументальной пропаганды.

Подумал о Фурье и Кампанелле,

И о Сатурне тоже.

Мне стало тяжело дышать.

Вихляющей походкой

Юнец ко мне какой-то подошел,

С копной слежавшихся волос до плеч,





С тупым и наглым взором Рыжих глаз.

Мне захотелось пнуть его ногой.

Я повернул

К разбитому ларьку,

Понурых двух увидев инвалидов.

Бутылку взяли на троих.

Я долго, пьяный,

Плакал перед Розой,

Прося простить меня,

За что — и сам не знаю.

Какая-то швея

Меня к себе с бульвара увела.

Очнувшись на скамье

Холодною зарей,

Не смея глаз поднять,

Побрел, сутулясь. К станции глухой.


НЕНАСТЬЕ. СУЗДАЛЬ

Доносит ночь рыдание глухое. Соломония плачет о судьбе. — Не Хельга я, варяжская княгиня. Не горлица, но и не леди Макбет. Я русская до самых до глубин. Боярыня Сабурова в царицах. Я инокиня ныне и жена Отвергнутая... Постриг... Монастырь...

Но я еще вернусь в легенде к вам Народной, девки в джинсах неопрятных, И не смоковницей бесплодною, о нет, А матерью разбойника лихого — Возмездием за попранную честь!


Мотель на пойме Каменки. Поток Стремится к древней Кидекше и Нерли К двенадцатому веку. Дождь. Гроза. И Суздальская Русь над берегом встает Буддийским сном и утром православья.


ДИАЛОГ О ЧУГУНКЕ

Под бледной питерскою твердью Неистовый стоял Виссарион У здания вокзала, что, в леса Одетый, словно храм вздымался И чем-то походил на муравейник. Писатель Достоевский подошел. Скуласт. Сократа лоб. Глаза Исайи. Был любопытен краткий диалог.

  • Железная дорога для России, — Сказал Белинский, — непременно будет Днем завтрашним для русских всех людей. Она Москву и Петербург полезно Живою нитью свяжет рельс стальных, Хотя и кровью, как всегда большою, Заплатит за нее народ российский. — Закашлявшись, умолкнул тяжело.

  • Меня пленил, — заметил литератор, Кивнув на стройку, — самый труд, скорей Его скульптурный образ многоликий — Чувств человеческих прекрасное биенье. Искусство для искусства мне всегда Единственною целью представлялось,

И я его, как Гегель, признаю Значительней полезности бесспорной. Как живописны эти мужики, Ползущие по переходам зыбким






17






Имеющего быть сооруженья! Подобно фараоновым рабам Согбенные под ношею кирпичной, Они — что лики дантовского ада. — Нахмурился и отвернулся критик. Дождь моросил. Тянулся катафалк. На Невском зажигали фонари, И было смутно на душе и в небе. Чахотка злая и эпилепсия. Два круга ада. Два. Одна Россия.


ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ

Если бы я был бухарским евреем, Не читал бы я Михаила Кузмина «Песен Александрийских», Я бы в рост золотые давал, Знал бы в жемчуге толк, О Сионе вздыхал. Вспоминал, сколько лет Бухаре, Что не старше Иерусалима.


двигать физику, конечно, Эдуарду. Гордо босс ветчину от Микояна и дары из «Океана» в оттопыренных карманах в ректорат победно нес. Шли дебилы по столице в университет московский, — Джэки, Греты и Адольфы с вилл и баз, со всех сторон. И глядел на их движенье восхищенно и печально, в генах Эдисон, возможно, мальчик Изя Шнеерсон, не попавший на седьмое небо, Изя Шнеерсон.






РЕЗИНЬЯЦИЯ

Дети бизнесменов в Штатах подметали мостовые, мыли окна на тридцатом этаже и ... ничего. На Москве синхронно Эдик, чадо милое завбазы, час насиловал девчонку и... обратно, ничего. Вел сынка алкаш за ручку на Ленгоры, где пристало






ЮЛИЯ НЕЙМАН


РОССИИ

Да не ты ли руками чистыми

Нас поила водой живой?!

Вместе с Пушкиным, с декабристами

Он по смерть во мне — голос твой...

Пусть по паспорту — инородка я, Не твоя ли во мне печаль? Не в тебя ли я — сердцем кроткая, И гневливая не в тебя ль?!

Одного мы бога и дьявола. Это помню. Этим горжусь! Сколько б сору вокруг ни плавало, Ты ни в чем не повинна, Русь!


***

Разве что вполсилы И не наяву На земле постылой Я полуживу.

Гнев и горечь прячу. Словно про запас... ...Буду жить иначе, В следующий раз!


СТАРИК

Из военных стихов

Глаза — глубоко, а душа — на ладони... Сединами пышно повит... Вошел он, и стало светлее в вагоне И люди — добрее на вид.

И речь заструилась приятно и слабо: Как есть ветерок по меже... — Да, мы с Беларуси. А к дочке — в Челябу... С войны не видались уже.

Как вспомнишь то время — разлуки да слезы... Пришла на Полесье беда... Мы сами с еврейского были колхозу... Чему удивились?.. Нуда...

Я ладил им сбрую... Ну, жили богато, Всего получали с земли... Какие у них подрастали девчата! Какие парнишки росли!..

Да Гитлер нагрянул нежданно-незванно... Ну, только война занялась, — Сыны мои — в армию. Зять — в партизаны. А дочь поначалу у нас...

Да где там!.. Как фрицы пришли до порогу, Смотреть, говорит, не могу! Сбирай, говорит, меня, тату, в дорогу... А наши — на том берегу...








Несется навстречу березам и кленам, Овраг по пути пробежит... Должно быть, в таком же овраге зеленом Бедовая Лия лежит...


И небо над ней — опрокинутой чашей, А вкруг, муравой шевеля, Раскинулась горькая родина наша — Мать-мачеха наша — земля.


УМИРАЕТ ЭПОХА

Умирает эпоха, в которой родились и жили мы. Та, в которую, ссорясь, мы все ж неприметно вросли Всею памятью сердца, сплелись невразрыв сухожильями... Умирает эпоха.

С ней вместе мы сходим с земли.

Умирает эпоха, в которой и мы все же строили

Наши замки воздушные, зная: она сокрушит.

Кем она приходилась нам?.. Мачехой злою? Сестрою ли?

Гарпагонски скупа — иль щедра, как Гарун аль-Рашид?

Умирает эпоха. С мечтами своими, с печалями. Потихоньку редеет друзей и противников стан. Тех, кого величали мы, Тех, для кого не звучали мы, О которых гремел Левитан.

Умирает эпоха. С героями, трусами, всеми Нами, со всем, что в нас жило, что в ступе толкло. Умирает эпоха. Поскольку, как водится, время Истекло.

Нашей жизнью оно истекло.


РУВИМ МОРАН


РАСПЯТИЕ

В сумраке пустынного костела В золотой барочной мишуре Он простерся беспорочно-голо С белою повязкой на бедре.

Дерево, раскрашенное грубо, Статуям чеканным не чета, Но с какою мукой сжаты зубы И раскрыта рана, как уста!

Нет, он не родился в Вифлееме Под звездой нездешней чистоты — Про другое, северное племя Говорят мужицкие черты.

В сыне Божьем все житейски смертно: Из колоды с пошумавских скал Рейтаром заколотого смерда Простодушный мастер изваял.

Что мне жизнь, отжившая когда-то В Галилее, в чешском ли краю! Почему же я родного брата В этой бедной кукле узнаю!






23






***


Не прошу для себя ничего, Ничего не прошу, ничегошеньки — Ни крупиночки, ни горошинки, Ни того, ни сего Для себя самого.

И не то чтоб я сам без греха

И совсем не прельщаюсь соблазнами

Или там искушеньями разными,

Мол, и слава — труха,

И душа к ней глуха.

Но как вспомню свой тягостный гуж:

Салехардскую миску с баландою,

Волгодонскую вышку неладную,

Заполярную глушь,

Да заволжскую сушь,

Да могилы в снегах и песках —

Не хочу ни смиреньем, ни ропотом Блага брать — пропади они пропадом! Возле слез, после плах, Блага — прах, слава — прах...


(ЖАЗКА РУССКОГО ЛЕСА Лето 1972

Куда я уйду от зеленого леса, Уютного леса в краю подмосковном? Давно уже с глаз моих спала завеса, И все же, и все же дышу я легко в нем, Таком дружелюбном, таком безгреховном.


Он дарит мне тень, не сверяясь с анкетой, И потчует русской калинкой-малинкой; В нем замкнутость милых полян, а не гетто, И дуб не спешит обернуться дубинкой.

Но лес в Понырай разве в чем-нибудь грешен!

И разве поляны его безобразны?

А был на крови их суглинок замешен,

И трупы казненных он скрыл безотказно.

Отрадно лесным обмануться покоем, И мы под прицелом беспечно токуем. Я счастлив, дыша этим хвойным настоем. Куда я уйду? Но уход неминуем.


Зима 1973


Не баюкай бесшумной метелицей, Я не верю тебе, тишина. Сны не сбудутся, горе не смелется, Мне и милость природы страшна.

Жизнь ли, время меня научили Ниоткуда спасенья не ждать, Уж не служит ли дьявольской силе Даже белых снегов благодать?

Сколько ж надо изведать похмелий И оплакать могил и темниц, Чтоб извериться в честности елей, В простодушье сорок и синиц;


Чтоб менялись ветвей очертанья И грозил перекладиной ствол, Чтоб понять, что среду обитанья Отравляют не дым, не фенол?!






24


25






И стеною централа зубчатой Хмурый лес к поднебесью воздет, А кровавая баня заката — То ли память о бывшем когда-то, То ли вестница будущих бед...


***


«Никто не забыт, и ничто не забыто...» А те, что в распадках колымских зарыты?

А те, кого вывезли с отчей земли

И в душных теплушках на смерть обрекли?

А тот, кто помянут средь тысяч собратьев, Но только библейское имя утратив?

О, нет! Не ему возведен обелиск!.. Поди в эпитафиях тех разберись...

Лежит Неизвестный солдат под гранитом В могиле со шлемом, из бронзы отлитым,

И вечное пламя трепещет над ней,

Но где твой огонь, Неизвестный еврей?

Горят погребальные факелы века. Но где он, огонь Неизвестного зека?

«Ничто не забыто, никто не забыт». А кляп в чей-то рот и посмертно забит.


СЕМЕН ЛИПКИН


союз

Как дыханье тепла в январе иль отчаянье воли у вьючных, так загадочней нет в словаре однобуквенных слов, однозвучных.

Есть одно, — и ему лишь дано обуздать полновластно различья. С ночью день сочетает оно, мир с войной и паденье с величьем.

В нем тревоги твои и мои, в этом И — наш союз и подспорье... Я узнал: в азиатском заморье есть народ по названию И.

Ты подумай: и смерть, и зачатье, будни детства, надела, двора, неприятие лжи, и понятье состраданья, бесстрашья, добра,

и простор, и восторг, и унылость человеческой нашей семьи, — все сплотилось и мощно сроднилось в этом маленьком племени И.

И когда в отчужденной кумирне приближается мать к алтарю, — это я, тем сильней и всемирней, вместе с ней о себе говорю.






27






Без союзов словарь онемеет, и я знаю: сойдет с колеи, человечество быть не сумеет без народа по имени И.


ЗОЛА

Я был остывшею золой Без мысли, облика и речи, Но вышел я на путь земной Из чрева матери — из печи.

Еще и жизни не поняв, И прежней смерти не оплакав, Я шел среди баварских трав И обезлюдевших бараков.

Неспешно в сумерках текли «Фольксвагены» и «мерседесы», А я шептал: «Меня сожгли. Как мне добраться до Одессы?»


НИЩИЕ В ДВАДЦАТЬ ВТОРОМ

Капоры белиц накрахмалены, Лица у черниц опечалены, Побрели богомолки. Помолиться — так нет иконочки, Удавиться — так нет веревочки, Только елей иголки.


Отгремели битвы гражданские, Богатеют избы крестьянские, Вдоволь всяческой пищи, Только церковка заколочена, Будто Русь — не Господня вотчина, А чужое жилище.

Зеленеют елей иголочки, Побираются богомолочки, Где дадут, где прогонят, И стареют белицы смолоду, Умирают черницы с голоду, — Сестры в поле хоронят.


ПАМЯТНИКИ СТАРИНЫ

Надвратная церковь грязна, хоть бела, На стенах собора — приметы ремонта, А вспомни, как травка здесь кротко цвела, Звенели в три яруса колокола И день откликался на зов Ферапонта.

А вспомни, как двигались на монастырь Свирепость ордынца и жадность литвина, Но слушала вся подмосковная ширь, Как пастырь настраивал чутко Псалтырь, И ей подпевали река и долина.

Все вынесли стены — и язву, и мор, И ор петушиный двенадцати ратей, Но свой оказался острее топор, — Стал пуст монастырь и замолкнул собор, Не шепчет молитв и не хочет проклятий.






28






Зачем ремонтируют? Будет музей? Займут помещенье под фабрику кукол? Сюда не идет на поклон мукосей, И свой оказался чужого грозней, — Хмель вытравил душу иль дьявол попутал?

Когда поднимается утром туман Иль красит закат полосу горизонта, Ревет над рекой репродуктор-горлан, И отклика йет у заречных крестьян На зов Ферапонта, на зов Ферапонта.


КОЧЕВОЙ ОГОНЬ

Четыре, как будто, столетья В империи этой живем. Нам веют ее междометья Березкою и соловьем.

Носили сперва лапсердаки, Держали на тракте корчму, Кидались в атаки, в бараки, Но все это нам ни к чему.

Мы тратили время без смысла И там, где настаивал Нил, Чтоб Эллина речи и числа Левит развивал и хранил,

И там, где испанскую розу В молитву поэт облачал, И там, где от храма Спинозу Спесивый синклит отлучал.


Какая нам задана участь? Где будет покой от погонь? Иль мы — кочевая горючесть, Бесплотный и вечный огонь?

Где заново мы сотворимся? Куда мы направим шаги? В светильниках чьих загоримся И чьи утеплим очаги?


СОВРЕМЕННОСТЬ

Мы заплатили дорогой ценой За острое неверие Вольтера; Раскатом карманьолы площадной Заглушены гармония и мера;

Концлагерями, голодом, войной Вдруг обернулась Марксова химера; Все гаснет на поверхности земной, — Не гаснет лишь один светильник: вера.

В светильнике нет масла. Мрак ночной Без берегов. И все же купиной Неопалимой светим и пылаем.

И блещет молния над сатаной, И Моисея ждет пустынный зной, И Иисус зовет в Ерушалаим.






so


31






ДВА ВОСЬМИСТИШИЯ

Пока я живу, я боюсь. Боюсь, что убьют иль убьюсь. Попойки столичной боюсь И койки больничной боюсь. Боюсь наступления дня. Боюсь, что принудят меня Покинуть Советский Союз. Боюсь, что всего я боюсь.

Но плоть возвращу я во прах, Умру — и погибнет мой страх. Из чаши забвенья напьюсь, — Пойму: ничего не боюсь. Тревог не наследует смерть И страха не ведает смерть. И братья — костры, топоры, А смелость и смерть — две сестры.


ЛЕВ ВАЙНШЕНКЕР


ПЛОХАЯ РИФМА

Свой долг исполни. Все стерпи. Ты видишь? Вновь они летят. Три дня шагаем по степи. Три дня нас «Юнкерсы» бомбят. Прицельно бьют. Не наугад. И улетают не спеша. Листовки, словно листопад, На землю падают, шурша. Ловлю одну: невелика. Карикатура в пол-листка:

«Бей жида — политрука, Морда просит кирпича!»

Я вслух читаю, не хитрю. Словечки эти обо мне. «Плохая рифма! — говорю — А тема пакостна вдвойне!» Не скроешь правду от людей. Пусть знают все из первых рук: Я — тот проклятый иудей И распроклятый политрук. А впереди комбат — узбек, Начштаба — русский человек. Идем, над рифмою смеясь, Листовки втаптывая в грязь.






^ ЧЧ






ПРОЩАНЬЕ



ЯН САТУНОВСКИЙ






Стоянка не более часа, Но врезалась в память навек: Я здесь, на вокзале, прощался С командой в пятьсот человек.

Прощался почти виновато, Нескладный свой жребий кляня: — Я в тыл возвращаюсь, ребята, На фронт вам шагать без меня.

Поверьте, что пули не трушу. Другой выполняю приказ. Поймите!.. — Но прямо мне в душу Ударила тысяча глаз.

Ударила гневом. Пронзила Солдатской обидой крутой. От строя меня отделила Какой-то железной чертой.

И стал я для них — посторонний. К войне непричастный. Ничей. Случайный попутчик в вагоне На несколько дней и ночей.

И тяжко легла мне на плечи Холодная глыба стыда... Когда ж я ребят этих встречу? Наверно, уже никогда.


***

Сашка Попов, перед самой войной окончивший Госуниверситет, и как раз 22 июня зарегистрировавшийся с Люсей Лапидус — о ком же еще

мне вспомнить, как не о тебе? Стою ли я — возле нашего общежития — представляю то, прежнее время.

В парк захожу — сколько раз мы бывали с тобой на Днепре!

Еду на Чечелевку, и вижу —

в толпе обреченных евреев

об руку с Люськой

ты, русский! —

идешь на расстрел,

Сашка Попов...





***


Ни на русого,

ни на чернявого

не науськивай меня,

не натравливай,

и падучего бить,

лежачего

не научивай,

не подначивай.

Я люблю

Шевченко

и Гоголя.

Жаль,

что оба они

юдофобы были.









35






БОРИС СЛУЦКИЙ






Кончается наша нация. Доела дискриминация. Все Хаимы стали Ефимами, а Срулики — Серафимами.


Не слышно и полулегального

галдения

синагогального.

Нет Маркиша.

Нет Михоэлса.

И мне что-то нездоровится.


ОТЕЧЕСТВО И ОТЧЕСТВО

  • По отчеству! — учил Смирнов Василий, их распознать возможно без усилий!

  • Фамилии сплошные псевдонимы, а имена — ни охнуть, ни вздохнуть,

и только в отчествах одних хранимы их подоплека, подлинность и суть.

Действительно: со Слуцкими князьями делю фамилию, а Годунов — мой тезка и, ходите ходуном, Бориса Слуцкого не уличить в изъяне.

Но отчество — Абрамович. Абрам — отец, Абрам Наумович, бедняга. Но он — отец, и отчество, однако, я, как отечество, не выдам, не отдам.






ВАША НАЦИЯ

Стало быть, получается вот как: слишком часто мелькаете в сводках новостей,

слишком долгих рыданий алчут перечни ваших страданий.

Надоели эмоции нации вашей,

как и ее махинации

средством массовой информации!

Надоели им ваши сенсации.


37






Объясняют детишкам мамаши, защищают теперь аспиранты что угодно, но только не ваши беды,

только не ваши таланты.

Угол вам бы, чтоб там отсидеться,

щель бы, чтобы забиться надежно!

Страшной сказкой

грядущему детству

вы еще пригодитесь, возможно.


Созреваю или старею —

Прозреваю в себе еврея.

Я-то думал, что я пробился.

Я-то думал, что я прорвался.

Не пробился я, а разбился,

Не прорвался я, а сорвался.

Я, шагнувший ногою одною

То ли в подданство,

То ли в гражданство,

Возвращаюсь в безродье родное,

Возвращаюсь из точки в пространство.






Еврейским хилым детям, Ученым и очкастым, Отличным шахматистам, Посредственным гимнастам —

Советую заняться Коньками, греблей, боксом, На ледники подняться, По травам бегать босым.

Почаще лезьте в драки, Читайте книг немного, Зимуйте, словно раки, Идите с веком в ногу, Не лезьте из шеренги И не сбивайте вех.


Ведь он еще не кончился, Двадцатый страшный век.


КАК УБИВАЛИ МОЮ БАБКУ

Как убивали мою бабку?

Мою бабку убивали так:

Утром к зданию горбанка

Подошел танк.

Сто пятьдесят евреев города,

Легкие

от годовалого голода, Бледные

от предсмертной тоски, Пришли туда, неся узелки. Юные немцы и полицаи Бодро теснили старух, стариков И повели, котелками бряцая, За город повели,

далеко.

А бабка, маленькая, словно атом, Семидесятилетняя бабка моя Крыла немцев,






38


39






Ругала матом,

Кричала немцам о том, где я.

Она кричала: — Мой внук на фронте,

Вы только посмейте,

Слышите,

наша пальба слышна! — Бабка плакала, и кричала, И шла.

Опять начинала Кричать. Из каждого окна Шумели Ивановны и Андреевны, Плакали Сидоровны и Петровны: — Держись, Полина Матвеевна! Кричи на них. Иди ровно! — Они шумели:

— Ой, що робыть 3 отым нимцем, нашим ворогом! — Поэтому бабку решили убить, Пока еще проходили городом.

Пуля взметнула волоса. Выпала седенькая коса, И бабка наземь упала. Так она и пропала.


Еще не начинались споры В торжественно-глухой стране. А мы — припертые к стене — В ней точку обрели опоры.


НАЦИОНАЛЬНАЯ ОСОБЕННОСТЬ

Я даже не набрался, когда домой вернулся: такая наша раса — и минусы, и плюсы. Я даже не набрался, когда домой добрался, хотя совсем собрался: такая наша раса.

Пока все пили, пили, я думал, думал, думал. Я думал: или — или. Опять загнали в угол. Вот я из части убыл. Вот я до дому прибыл. Опять загнали в угол: С меня какая прибыль?






О


А нам, евреям, повезло.

Не прячась под фальшивым флагом,

На нас без маски лезло зло.

Оно не притворялось благом.


Какой-то хмырь лядащий сказал о дне грядущем, что путь мой настоящий — в эстраде быть ведущим, или в торговле — завом, или в аптеке — замом. Да, в угол был я загнан, но не погиб, не запил.






40


41






И вот за века четверть,

в борьбе, в гоньбе, в аврале,

меня не взяли черти,

как бы они ни брали.

Я уцелел,

я одолел.

Я — к старости — повеселел. ***

Православие не в процветанье: в ходе самых последних годов составляет оно пропитанье разве только крещеных жидов.

Жид крещеный, что вор прощенный — все равно он — рецидивист, И Христос его — извращенный, наглый, злой, как разбойничий свист.

Но сумевший успешно выкрасть

облачения и кресты,

не умеет похитить

хоть немножечко доброты.

Жид крещеный — что конь леченый — сколько бы ни точил он ляс, как ни шествовал бы облаченный в многошумный синтетик ряс,

проще с нами, просто жидами, что давно, еще при Адаме, не добром торговали и злом, только фактом, только числом.


***


Люблю антисемитов, задарма дающих мне бесплатные уроки, указывающих мне мои пороки и назначающих охотно сроки, в которые сведут меня с ума.

Но я не верю в точность их лимитов — бег времени не раз их свел к нулю — и потому люблю антисемитов! Не разумом, так сердцем их люблю.


***

— Примазываются к России, ко всей ее одной шестой!

У них расчет совсем простой. Верняк! Примазаться к России!

— А может, их тяжелый труд России добавляет ладу?

А если денежки берут — не чаевые, а зарплату?

Не отвечают на вопрос. Проклятье или междометье нуждается в ином предмете, а не в продуманном ответе.

Не отвечают на вопрос.






42


43






ПРО ЕВРЕЕВ

Евреи хлеба не сеют, Евреи в лавках торгуют, Евреи раньше лысеют, Евреи больше воруют.

Евреи — люди лихие, Они солдаты плохие: Иван воюет в окопе, Абрам торгует в рабкопе.

Я все это слышал с детства, Скоро совсем постарею, Но все никуда не деться От крика: «Евреи, евреи!»

Не торговавши ни разу, Не воровавши ни разу, Ношу в себе, как заразу, Проклятую эту расу.

Пуля меня миновала, Чтоб говорили нелживо: «Евреев не убивало! Все воротились живы!»


А я — привык. Все те, кто не привыкли, по-польски згинули, по-украински зныкли. Их били и сшибали, словно кегли, и этого немногие избегли.


А я привык. Я выдержал, не так ли? Неприхотливый, вроде горной сакли, разношенный, как войлочные туфли, я теплюсь. Те, кто не привык, — потухли.


Солнце ушло на запад. Я — остаюсь с востоком, медленным и жестоким.

Я остаюсь с багровым, огненным и кровавым. Все-таки — трижды правым.

Солнце сюда приходит, словно на службу. Я же денно, нощно, вечно в этом служу пейзаже.

Солнцу трудно, страшно здесь оставаться на ночь. Я — привычный, здешний, словно Иван Степаныч, словно Степан Семеныч, словно Абрам Савелыч. Если соседи — сволочь, значит, я тоже — сволочь. Если соседи честные, значит, мы тоже честные. Я ведь тутошний, местный, всем хорошо известный.






44


45






НАЦИОНАЛЬНЫЕ ЖАЛОБЫ

Еврейские беды услышались первыми. Их голоса звучали громчей, поскольку не обделили нервами евреев в эпоху дела врачей.

Потом без нервов, с зубами сжатыми, попер Чечни железный каркас. Ее выплескивали ушатами из Казахстана на Кавказ.

Потом медлительные калмыки, бедолаги и горемыки, из ссылки на родину, влачась в пыли, из пустоты в пустыню пошли.

А волжские немцы ждали долго,

покуда их возвратят на Волгу,

и, повздыхав, пошли черепицу

обжигать

и крыши стлать,

поскольку им нечего торопиться.

Потом татары засыпали власть сначала мольбами, потом прошениями, потом пошел татарский крик, чтоб их не обошли решениями, чтобы вернули в Крым.

Все эти вопли, стоны, плачи в самый долгий ящик пряча, кладя под казенных столов сукно, буксует история давным-давно.


В нее, в историю все меньше верят. Все меньше спроса на календари, а просто пьют, едят и серят от зари до зари.


ПОЛУКРОВКИ

Простыни когда-то расстелили, второпях зачали, а теперь вы разве разделимы на концы и на начала?

Водка тоже из воды и спирта, а поди разлей на спирт и воду, если столько этой водки спито за десятилетия и годы.

Вот вы и дрожите, словно листики, в буре обоюдных нареканий, полукровки — тоненькие мостики через море. Меж материками.

Что ж вам делать в этом море гнева? Как вам быть в жестокой перекройке? Взвешенные меж земли и неба смешанные крови. Полукровки.









47









^ РОДНОЙ язык


САМУИЛ МОРОЗ






В моей профессии — поэзии —
измена Родине немыслима.
Язык не поезд. Как ни пробуй,
с него не спрыгнешь на ходу.
Родившийся под знаком Пушкин

в иную не поверит истину, со всеми дохлебает хлебово, разделит радость и беду. И я не только достижениями и восхищен и поражен, склонениями и спряжениями склонен, а также сопряжен. И я не только рубежами, их расширением прельщен, но суффиксами, падежами и префиксами восхищен. Отечественная история и широка и глубока как приращеньем территории, так и прельщеньем языка.


***

...Лихой беды не миновать нам:
Пусть будет мир или война,
Моим единокровным братьям
Все та же участь суждена.

Мы там, куда нас не просили, Но темной ночью до зари Мы пасынки слепой России И мы ее поводыри.


СТАРИКИ

Они стоят в очередях, Седобородые евреи, Не став ни злее, ни добрее, Оседлые — не из бродяг.

Они не едут никуда, Их никуда не приглашают. Они давно здесь всем мешают, Но это тоже не беда.

Их называют злобно «эти». Они не эти и не те. Они одни, как в пустоте: Их жены умерли, а дети

Уехали... Им догорать, Как догорать свечам субботним. Чужим, больным и безработным Им умирать... Им умирать...






РАБИНОВИЧ


ДАВИД САМОЙЛОВ






Мы не знали, как его зовут. Называли просто — Рабинович. Невообразимо мал и худ. За плечами — узелок сокровищ: Были тут смазные сапоги, Было женское пальто на вате... Было кое-что еще: враги Отобрали лишнее на вахте. В чем одет? Ермолка, лапсердак. На ногах — приличные штиблеты. Был одет по-летнему, чудак. Там, где забирали, было лето. Ах, за что сидит? Азохн вей, Вы бы там, в НКВД спросили Или в управленье лагерей, Сколь было их тогда в России. Ну, как все, конечно, торговал — Боже мой, какие там товары... Воровал? Ах, если б воровал! Поместили у окна на нары. В первом же этапе он погиб. (Ватное пальто забрали урки.) «Воспаленье легких» или «грипп» — Что-то написали там придурки... Вот и все. Напомнило о нем Просто совпадение фамилий. Рабинович... Снова, как огнем, Мне больную душу опалили.


***

Мне выпало счастье быть русским поэтом. Мне выпала честь прикасаться к победам.

Мне выпало горе родиться в двадцатом, В проклятом году и в столетье проклятом.

Мне выпало все. И при этом я выпал, Как пьяный из фуры в походе великом.

Как валенок мерзлый валяюсь в кювете. Добро на Руси ничего не имети.


***

-

Мне снился сон. И в этом трудном сне Отец, босой, стоял передо мною. И плакал он. И говорил ко мне:

— Мой милый сын! Что сделалось с тобою!

Он проклинал наш век, войну, судьбу. И за меня он требовал расплаты. А я смиренно говорил ему:

— Отец, они ни в чем не виноваты.

И видел я. И понимал вдвойне,

Как буду я стоять перед тобою

С таким же гневом и с такой же болью...

Мой милый сын! Увидь меня во сне!..






***






А.Я.

...И тогда узнаешь вдруг, Как звучит родное слово. Ведь оно не смысл и звук, А уток пережитого, Колыбельная основа Наших радостей и мук.


***


Выйти из дому при ветре, По непогоду выйти. Тучи и рощи рассветны Перед началом событий.

Холодно. Вольно. Бесстрашно. Ветрено. Холодно. Вольно. Льется рассветное брашно. Я отстрадал — и довольно!

Выйти из дому при ветре И поклониться отчизне. Надо готовиться к смерти Так, как готовятся к жизни...


^ М. Козакову



Что полуправда? — Ложь!

Но ты не путай

Часть правды с ложью.

Ибо эта часть Нам всем в потемках не дает пропасть — Она ночной фонарик незадутый.

Полухарактер — ложный поводырь. Он до конца ведет дурной дорогой. Характер скажет так с мученьем и тревогой: «Я дальше не иду! Перед тобою ширь. И сам по ней ступай. Нужна отвага, Чтобы дойти до блага. Но смотри: За правды часть и за частицу блага Не осуди, а возблагодари!»

Ах, грань тонка! На том горим!

Часть... честь... «Не это» путается с «этим».

Порой фонарик правды не заметим,

За полуправду возблагодарим.

А наши покаянья стоят грош, И осуждения — не выход. Что ж делать?

Не взыскуя выгод, Судить себя. В себе.

Не пропадешь.






52


53









Похожие:

Серия основана в 1993 году iconОбщая характеристика общеобразовательного учреждения
Муниципальное бюджетное образовательное учреждение «Начальная общеобразовательная школа №11» г. Шарыпово основана в 1993 году, располагается...
Серия основана в 1993 году iconОбщая характеристика общеобразовательного учреждения
Муниципальное общеобразовательное учреждение начальная общеобразовательная школа №11 г. Шарыпово основана в 1993 году и является...
Серия основана в 1993 году iconОбщая характеристика общеобразовательного учреждения
Муниципальное общеобразовательное учреждение начальная общеобразовательная школа №11 г. Шарыпово основана в 1993 году и является...
Серия основана в 1993 году iconБбк 74. 26 П76 Серия «Стандарты второго поколения» основана в 2008 году
Программа подготовлена институтом стратегических исследований в образовании рао. Научные руководители — член-корреспондент рао а....
Серия основана в 1993 году iconБбк 74. 26 П76 Серия «Стандарты второго поколения» основана в 2008 году
Программа подготовлена Институтом стратегических исследований в образовании рао. Научные руководители — член-корреспондент рао а....
Серия основана в 1993 году iconБбк 74. 26 П76 Серия «Стандарты второго поколения» основана в 2008 году
Программа подготовлена Институтом стратегических исследований в образовании рао. Научные руководители — член-корреспондент рао а....
Серия основана в 1993 году iconБбк 74. 26 П76 Серия «Стандарты второго поколения» основана в 2008 году
Программа подготовлена институтом стратегических исследований в образовании рао. Научные руководители — член-корреспондент рао а....
Серия основана в 1993 году iconБбк 74. 26 П76 Серия «Стандарты второго поколения» основана в 2008 году
Программа подготовлена Институтом стратегических исследований в образовании рао. Научные руководители — член-корреспондент рао а....
Серия основана в 1993 году iconБбк 74. 26 П76 Серия «Стандарты второго поколения» основана в 2008 году
Программа подготовлена институтом стратегических исследований в образовании рао. Научные руководители — член-корреспондент рао а....
Серия основана в 1993 году iconБбк 74. 26 П76 Серия «Стандарты второго поколения» основана в 2008 году
Программа подготовлена Институтом стратегических исследований в образовании рао. Научные руководители — член-корреспондент рао а....
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib.podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы

Разработка сайта — Веб студия Адаманов