Российская Академия наук icon

Российская Академия наук



НазваниеРоссийская Академия наук
страница15/19
Дата конвертации27.11.2012
Размер3.26 Mb.
ТипДокументы
1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19

Литература



1. Роман Ф.М. Достоевского “Идиот”: Современное состояние изучения. / Под ред. Т. А. Касаткиной. — М., 2001.

2. Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч: В 30 т. — Л., 1972-1990.

3. Белинский В. Г. Петербургский сборник, изданный Н. Некрасовым // Ф.М. Достоевский в русской критике. Сборник статей. — М., 1966.

4. Чирков Н.М. О стиле Достоевского. — М., 1963.


С.В. Федотова


^ НЕКОТОРЫЕ АСПЕКТЫ КОГНИТИВНОЙ СУЩНОСТИ ПРОЗВИЩНЫХ ИМЕН


Механизм взаимосвязи языка, сознания, культуры всегда интересовал психолингвистов. Психолингвистические исследования проводятся с целью прояснить вопрос о том, как средствами языка фиксируются фрагменты концептуальной системы (далее — КС). В психолингвистике под КС понимается совокупность знаний, мнений, представлений о мире, которая отражается в человеческой деятельности. Исследование прозвищных имен важно для понимания КС. Один из возможных способов исследования прозвищных антропонимов — когнитивно-ментальный анализ. Прозвищные имена возникают и функционируют в различных социальных группах (конвенциях), присваиваются индивидами ближайшего коммуникативного окружения или в процессе автономинации. Интерпретация прозвища осуществляется «как процесс осмысления в вербальном коде значений, понятий, и как осмысление самого вербального кода».

Прозвищные имена можно разделить на две большие группы: отфамильные и неотфамильные. В прозвищах второй группы мотивация является внешней по отношению к фамилии, т.е. она связана с какими-то другими факторами, касающимися внешности, характера, речевого/неречевого поведения и др. В отфамильных прозвищах мотивация носит внутренний (языковой) характер, поскольку сохраняется фонетическое сходство с фамилией. Зачастую сохраняется корневая морфема или ее часть (два, три слога). Любое прозвище возникает по ассоциативному принципу, при этом мотивация может быть как внешней, так и внутренней и достаточно частой сложной, когда оба вида мотивации сочетаются. С одной стороны, прозвище сохраняет отфамильный компонент, с другой, -оно видоизменяется на столько, что неязыковая мотивация признаком, привлекающим иные когнитивные механизмы, становится очевидной, например: Столков — Стопков, Беккер — Бекхем, Доля — Дуля, Вализер — Бульдозер, Короткова — Короткая и т.д. Неотфамильное прозвище возникает на основе того или иного доминирующего признака. Актуализация психологической доминанты в поведении индивидов, фиксируется в речевом сознании индивидов, которые являются членами одной социальной конвенции и репрезентируются ими в* процессе восприятия прозвища. Если психологических доминант несколько, индивид может иметь несколько прозвищ. В принципе любое прозвище возникает как когнитивная структура, коррелирующая с конвенциональными стереотипами КС. Репрезентируемый прозвищем смысл далеко не всегда находится на поверхности. Если внутренняя форма прозвища прозрачна, его содержание понятно всем, если — затемнена, то когнитивное содержание понятно только членам конвенции.

Восприятие прозвища осуществляется на базе всего содержания КС, позволяющей ассоциировать номен с другими концептами общественного сознания и сравнивать репрезентированное содержание с качествами личности. Другими словами, осмысление прозвищного имени осуществляется как процесс структурирования смысла. При этом интерпретация на базе различных КС порождает, во всяком случае, не исключает множественность вариантов осмысления прозвища. Как показывает анализ фактического материала, (около 400 прозвищ) одно и то же прозвище может возникать по разным основаниям. Порождение прозвища есть процесс лингво-ментальный и также осуществляется на базе КС.

Категория КС коррелирует с категорией сознания, которая является междисциплинарной, и в разных дисциплинах определяется по-разному, но в любом из существующих подходов акцентируется факт, что все формы сознания проявляются в языке. Ядром сознания является знание, которое, вербализуясь, позволяет реципиенту с той или иной степенью адекватности воспринимать вербальное содержание языкового знака. С когнитивной точки зрения ментальные образования и новое знание формируются и интерпретируются на базе существующей КС в процессе речевой деятельности при помощи конвенциональных знаков языка. За каждым речевым действием стоит КС индивида, обеспечивающая как порождение, так и восприятие вербальных произведений, в нашем случае, прозвищных имен. Нами выявлено 12 типов оснований для номинации, самые объемные из которых, «особенности внешности» и «особенности характера» действуют на базе механизма метафоризации. Метафора является продуктивным способом производства неотфамильных прозвищных имен (более 50 %). Репрезентация в прозвищах доминантных характеристик личности становится возможной вследствие ассоциативности мышления и континуальности смысла.

Среди лексикологов распространено мнение, что отфамильное прозвище не несет никаких дополнительных смыслов, поскольку не затрагивает особенностей личности. На наш взгляд, порождение любого прозвища, в том числе и отфамильного суффиксальным способом, есть процесс эмоционально-оценочный изначально. Например, от фамилий Блинов, Ткаченков, Киселев, Морозов, Сержантов, Соколов образуются прозвища Блин, Ткач, Кисель, Мороз, Сержант, Сокол. Каждое из этих прозвищных имен, будучи апеллятивом, параллельно репрезентирует в КС как лексическое значение, так и конвенциональные стереотипы, ассоциируемые с данными иоменами в общественном сознании и автоматически, устанавливая соответствие, коммуникант распространяет их на носителя прозвища. Если прозвище является «случайным придатком», оно не «приживается». Прозвища как отфамильные, так и неотфамильные могут быть представлены звуковыми комплексами, не находящими соответствия в лексической системе. В этом случае активизируется смысловое фонетическое значение и усиливается синестезический эффект. Порождение любого прозвища — процесс эмоционально-оценочный. «Неэмоциональность» прозвища в принципе невозможна в связи с тем, что номинация осуществляется всегда конкретным индивидом на основе содержания КС, во-первых, а, во-вторых, прозвищная номинация всегда носит мотивированный характер. Представителем мотивационной сферы является эмоция, принимающая непосредственное участие смыслообразовании, и влияющая на характер смысла, но степень выражения эмоциональности и полярность эмоций могут быть различными. Фонетическое значение, система смысловых связей и отношений, репрезентируемые языковым знаком активизируются и усиливаются ассоциативным характером мышления индивидов, поскольку коррелируют с конвенциональными стереотипами общественного сознания и интерпретируются при участии последних. От одной и той же фамилии, в зависимости от отношения окружающих (характер мотива) могут образовываться разные прозвища, например: Кулаков — Кулак, Кулаченок; Попов — Поп, Попец, Попов; Касаткин — Касатик, Касатон; Воронцов — Ворон, Варенец; Лопаткина- Лопата, Лапыч и т.д. Очевидно, что выбор прозвища есть процесс лингво-ментальный, стимулируемый мотивом, в структуру которого входит эмоция. По всей вероятности, эмоционально-оценочная характеристика прозвища является его сущностной характеристикой. Нейтральная прозвищная номинация принципиально невозможна, поскольку всегда включает в себя смысловой эмоционально-оценочный компонент.

Прозвища обладают не только социальной, лингвистической, но и когнитивной значимостью. В процессе социальной интеракции прозвищная номинация сопряжена со смысловым структурированием аспектов внешнего и внутреннего мира человека в соответствии с его доминантными личностными характеристиками. Прозвищный антропоним «приживается» в условиях сочетания доминантных характеристик личности с уместностью номинации. Ассоциативные зависимости вербального репрезентанта прозвища имеют когнитивную силу, интенсивность и степень экспликации, которой варьируется в зависимости от ряда условий, таких как характер мотивации номена, условия коммуникации, социальные характеристики группы и другие. В прозвище могут репрезентироваться как отрицательно, так и положительно оцениваемые признаки. Вне всякого сомнения, прозвищный номен, с одной стороны, может иметь несколько оснований для номинации, с другой стороны, он вполне может иметь неоднозначную интерпретацию, поскольку она осуществляется на базе разных КС, но сформированные стереотипные зависимости способны в некоторых случаях снимать означенные трудности.


А.Г. Фомин


^ ГЕНДЕРНЫЙ АСПЕКТ РЕЧЕВОГО ПОВЕДЕНИЯ КАК ОБЪЕКТ ЛИНГВОГЕНДЕРИСТИКИ


Рост интереса к гендерному аспекту языка вызвал развитие лингвогендеристики, социолингвистики, психолингвистики.

В рамках этих наук проводятся многочисленные исследования, в которых изучается речевое поведение женщин и мужчин, при этом пол рассматривается как одна из характеристик личности, оп­ределяющих стратификационную и ситуативную вариативность языка. Именно из социолингвистики был взят термин гендерлект (по аналогии с диалектом или социолектом), который обозначает обусловленную полом, а точнее гендером вариативность языка. Ориентация лин­гвистических исследований на речь и речевую деятельность является, несомненно, заслугой социолингвистики, психолингвистики и других современных научных направлений, убедительно показавших, что выявление закономерностей речевой деятельности также может быть достойным объектом лингвистического анализа.

В 80-е годы ХХ века изменяется мнение о подчиненности женского языка мужскому, считавшемуся нормой. Джон­сон высказывает предположение, что женщины не могут выиграть от имитации речевого поведения мужчин. «Язык женщин и так вполне адекватен и не нуждается в изменениях» [Johnson, 1983:135].

Женский стиль общения, однако, не всегда недооценивается. В то время как мужская модель считается приемлемой для профессионального мира, женская модель оценивается как идеал в мире человеческих отношений. Женские черты, такие как самооценка, открытость, поддержка, умение слушать рассматриваются как основа успешных межличностных связей. Женщины, например, более открыты, они способны оценивать и направлять эмоции других людей, что чрезвычайно важно для создания поддержки, для понимания других. Женщины более эмоциональны, впечатлительны, создают более тесные отношения [Lakoff, 1975; Tannen, 1994].

Некоторые учёные считают, что преобладание одной модели поведения над другой в контексте служебных и личных взаимоотношений происходит частично из-за «проникновения» женщин и мужчин в эти ранее замкнутые для них сферы соответственно. Так как мужчины заняли главные профессиональные позиции, их коммуникативный стиль развивался и стал стандартом в их окружении. А женщины оставались дома, посвятив себя мужьям и детям, вследствие чего «воспитательный» стиль поведения развивался и стал нормой в их среде. Одним из неудачных последствий такого разделения стало игнорирование того, как женский стиль поведения можно было бы использовать в служебных взаимоотношениях, а мужской стиль — в сфере личных взаимоотношений. Исследования показывают, что женщинам часто отводится роль, направленная на создание и поддержание человеческих отношений; они чаще и быстрее мужчин начинают разговор, чтобы обсудить взаимоотношения. Женщины могут даже прервать взаимоотношения, если данное обсуждение не приводит к успеху.

Роберт К.Шелли определяет характерный тип женской речи как модель, где используются идеальные с точки зрения коммуникативных задач вопросы с повышением интонации в конце утвердительных предложений или стабильные категорические заявления в виде вопросов. Такой тип охарактеризован как часть женской речи, социально значимый для американского общества. Данные, полученные в результате исследования, проведенного Шелли, использованы для подтверждения мысли, что именно такой рисунок речевого поведения характеризует ролевой стиль женщин. Результаты проведенного исследования показывают, что мужчины и женщины в тестируемых гендерных группах проявляют стереотипы такого поведения в одинаковой степени [Shelly, 1996]. Это означает, что такое поведение отражает социальные нормы, которые можно эксплицировать на другие группы.

Лакофф и Таннен считают, что вербальные характеристики женского стиля общения отличны от мужского. Эти характерные черты включают в себя частотное использование заключительных предположений типа «Вы не хотите?», «Хорошая мысль, да?». Женщин также считают более склонными к использованию вербальных форм, предполагающих вопрос, при повышении интонации в конце утвердительного предложения [Lakoff, 1975; Tannen, 1994]. Однако данных, позволяющих однозначно это утверждать, недостаточно. Только ли это женский тип поведения, или возможно его проявление в ряде случаев для обоих полов? Необходимо более масштабное изучение общения в однородных группах, чтобы ответить на вопрос, является ли подобное поведение «женским стилем» или наблюдается в различных ситуациях, как у женщин, так и у мужчин. Более того, огромный интерес, на наш взгляд, представляет изучение речевого ситуативного поведения гендерной полотипизированной личности, выделяя при этом с помощью гендерной схемы три полотипизированных типа личности: маскулинный, феминный и андрогинный [Фомин, 2003].

Многие исследователи приводят различные примеры влияния пола и гендера на общение в различных группах. Эти влияния, включая вербальное и невербальное поведение, наблюдались в однородных и разнородных гендерных группах. В целом, мужчины считаются более сориентированными на цель, чем женщины [Piliavin and Martin, 1978; Mabry, 1985; Craig and Sherif, 1986; Wood and Karten, 1986]. Они более склонны выражать эмоциональные реакции в общении такими средствами, как приподнять резко подбородок или смотреть в глаза женщины при разговоре [Dovidio, Ellyson, Keating, Heltman and Brown, 1988; Carli, 1990]. Для женщин же характерно социально окрашенное поведение, им важнее общественный характер, они больше улыбаются, меньше реагируют на выпады и реплики, такие как прямой взгляд или изменение мимики, смена позы [Dovidio, Ellyson, Keating, Heltman and Brown, 1988].

Мы считаем, что гендерная роль определяет стиль общения. Мужчины и женщины социально предопределены исполнять гендерные роли в обществе, что создает определенный набор специфических моделей поведения, которые проявляются в большинстве коммуникативных ситуаций, независимо от характера социума или гендерного состава общающихся людей. Такие модели поведения включают вербальные и невербальные типы.


Е.В. Харченко


^ «НЕЗАКОНЧЕННЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ»

КАК МЕТОД ИЗУЧЕНИЯ КОРПОРАТИВНОЙ КУЛЬТУРЫ


В своей работе по диагностике корпоративной культуры наряду с традиционными (наблюдение; анализ документов, записей совещаний и собраний, внутрикорпоративных периодических изданий; углубленные интервью с сотрудниками и клиентами (потребителями товаров и услуг); фокус-группы; письменные ответы сотрудников на вопросы о месте фирмы, целях работы и т.д.) методами мы использовали ассоциативный эксперимент и адаптированный нами проективный психологический тест завершения незаконченных предложений.

При выявлении неписаных, неформальных правил, объединяющих сотрудников организации, можно заметить, что существует как минимум два их уровня. На верхнем уровне представлены такие видимые факторы, как одежда, символы, организационные церемонии, рабочая обстановка, то есть все то, что можно непосредственно наблюдать. На втором располагаются ценности и нормы, определяющие и регламентирующие поведение сотрудников в организации, но часто ими самими не осознанные, а потому и не вербализованные (часто сотрудники не могут объяснить, почему у них принято делать что-то именно так, а не иначе). Наиболее важными для исследования являются ценности второго (базового) уровня, поскольку именно они влияют и на первый (верхний) уровень, но выявить их сложнее из-за того, что они репрезентированы опосредованно в поведении сотрудников, ритуалах, миссии, символах организации.

Мы определяем корпоративную (организационную) культуру как набор наиболее важных предположений, принимаемых членами организации и получающих выражение в заявляемых организацией ценностях, задающих людям ориентиры их поведения и действий. Эти ценностные ориентации передаются сотрудникам через символические средства духовного и материального окружения организации. Корпоративный язык как язык, принятый в одной организации, с одной стороны, зависит от корпоративной культуры конкретной организации, а с другой — сам влияет на нее. Корпоративная культура представляется наблюдателям как совокупность текстов, используемых в конкретной организации для выражения специальных смыслов. Корпоративный язык является, во-первых, средством хранения и передачи в виде устных и письменных текстов фирменных мифов, традиций, правил, во-вторых, одним из важных объектов для диагностики сложившейся на предприятии корпоративной культуры, в-третьих, важным средством внедрения новой культуры или коррекции старой.

Таким образом, корпоративная культура организации строится на общности сознания ее членов, которое позволяет им одинаковым образом потреблять информацию из окружающей среды, реагировать на изменение обстоятельств, иметь критерии оценки своей деятельности, прогнозировать действия окружающих людей, а следовательно, работать как единое целое.

Метод завершения предложений позволяет диагностировать сложившуюся корпоративную культуру через изучение языкового сознания сотрудников. Взяв за основу тест незаконченных предложений, мы разработали свою методику, позволяющую анализировать языковое сознание реципиента через продуцируемые им тексты, а также определять некоторые сформированные доминантные тенденции, стереотипы поведения, отраженные в речи. Адаптированный нами тест представляет 25 начал предложений, которые реципиенту предлагалось закончить («Мне хочется идти на работу, когда…»/ «Мне НЕ хочется идти на работу, когда…», «Профессионал — это человек, который…»).

Несомненным плюсом этой методики является то, что она относится к проективным (как и ассоциативный эксперимент), что позволяет выявить проблемные точки в организации, о которых «не принято рассказывать посторонним». Например, этот тест позволил нам выявить причины фрустрации сотрудников ряда организаций среднего и малого бизнеса. По нашим исследованиям, основной причиной фрустрации являются проблемы, связанные с отношениями, взаимодействием — 56%; остальные причины распределились следующим образом: неуверенность, отсутствие опыта, информации — 16%; организация работы — 10%; неэффективная работа — 8%; карьерный рост, дополнительное образование — 6%; личные проблемы — 4%.

Дописывая незавершенные предложения, сотрудник ориентируется на норму, на то, что он считает правильным, в то же время транслируя сложившиеся в организации стереотипы. Одним из критериев сложившейся корпоративной культуры является повтор одних слов и словосочетаний в анкетах разных сотрудников.

В результате проведения тестирования мы получаем континуум текстов, как правило, имеющих, наряду с общими для ряда организаций, определенную часть особых стереотипных высказываний, которые не только выявляют особое видение мира, но и отражают ценности, значимые для управления коммуникативными процессами в конкретной организации, поскольку:

  1. они отражают наиболее важные проблемы, формирующие индивидуальную картину мира, восприятие происходящего;

  2. обозначенные проблемы довольно часто так или иначе обсуждаются в коллективе, что приводит к похожим формулировкам;

  3. сознательное употребление руководством данных выражений позволяет ему находить взаимопонимание, говорить с сотрудниками «на одном языке».

При интерпретации полученных данных важно учитывать культурные особенности (в том числе и влияние корпоративной культуры), многозначность слов и вариативность выражения одной и той же мысли. В некоторых случаях необходимо последующее уточнение наиболее частотных упоминаний или слишком расплывчатых формулировок (например, не удовлетворяют условия работы / сложившиеся отношения с руководителем). Можно отметить и существование особых слов или особых смыслов: так достаточно часто имя директора заменяется общими родовыми названиями иностранного происхождении (шеф, босс) или их русскими эквивалентами (сам, хозяин). Очень распространено особое, внутреннее, называние, например: Наш маг и волшебник связано с первыми буквами фамилии, имени и отчества директора — МАГ, к которым затем уже добавилось слово «волшебник».

Таким образом, практика коммуникативного аудита показала, что можно достаточно четко обозначить общую для сотрудников конкретной фирмы «сферу тревог» и «желательное состояние», а это во многом отражает корпоративную культуру конкретного предприятия.


Г.Т. Хухуни, И.И. Валуйцева


^ ЯЗЫКОЗНАНИЕ И ФИЛОЛОГИЯ В РУССКОЙ ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ XIX — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ ХХ ВЕКА


После возникновения в начале XIX столетия сравнительно-исторического языкознания встала проблема отношения его к предшествующим подходам к изучению языковых явлений. Если с нормативной и философской грамматикой вопрос решили достаточно просто, отнеся их к так называемому «донаучному» периоду, то применительно к филологии ситуация была несколько иной. Во-первых, многозначность самого понятия (трактуемого и как наука о культуре народа в целом, и как изучение языка и литературы в их совокупности, и как комплекс проблем, связанных с обработкой, комментированием и изданием памятников письменности) затрудняла такого рода однозначную квалификацию. Во-вторых, если изначально в европейской традиции филология понималась как наука об античности (создатель указанного термина в его современном понимании Ф. Вольф определял её как «совокупность сведений и известий, которые знакомят нас с деяниями и судьбами, с политическим, научным и домашним положением греков и римлян, с их культурой, языками, искусством и наукой, с нравами, религиями, национальным характером и образом мыслей» (цит. по: [1, с. 593]), то параллельно с созданием компаративистики начинают формироваться «новые филологии» (германская, романская и др.), возникает санскритская филология и т. д. Причём, несмотря на то, что у их истоков стояли как раз первые компаративисты (Я. Гримм, Ф. Диц и др), представители «исконной» — классической филологии отнеслись к ним достаточно сдержанно, чтобы не сказать враждебно. В дальнейшем взаимоотношение двух дисциплин также характеризовалось определённой противоречивостью. Если благодаря деятельности Г. Курциуса наблюдается тенденция к их «примирению», то складывающееся к середине позапрошлого столетия натуралистическое направление акцентирует внимание на принципиальном различии между ними (хотя один из его представителей — М. Мюллер интенсивно занимался филологической работой, связанной с изучением древнеиндийских памятников). Неоднозначно обстояло дело и с наиболее влиятельной в последние десятилетия позапрошлого века младограмматической школой. С одной стороны, декларируемый в «Манифесте» Остхофа и Бругмана скептицизм по отношению «к неточной и ненадёжной письменной традиции древних языков» вызывал отрицательную реакцию у их «филологически» ориентированных коллег, с другой же — сам Бругман отмечал тесную связь между языкознанием и филологией, что вызвало резкую критику со стороны Г. Шухардта. Да и в последующий период по интересующему нас вопросу высказывались полярно противоположные взгляды. Так, Ф. де Соссюр подчёркивал контрастность между ними, тогда как К. Фосслер, выступавший под знаменем «идеалистической неофилологии», напротив, утверждал, что «история языкового развития есть не что иное как история духовных форм выражения, следовательно, истории искусства в самом широком смысле слова», а грамматика — «это часть истории стилей или литературы, которая в свою очередь включается во всеобщую духовную историю или историю культуры» [2, с. 329].

Если обратится теперь к той ситуации, которая сложилась в рассматриваемую эпоху в отечественной науке, то можно заметить, что при несомненной тесной связи с теми процессами, которые протекали в европейской лингвистике, русское языкознание оказалось в несколько специфическом положении в силу ряда причин.

— Если западной компаративистике пришлось при своём появлении столкнуться с классической филологией как сложившейся научной дисциплиной, то в России положение было несколько иным: о формировании классической филологии в собственном смысле слова можно говорить лишь в конце XIX-начале ХХ столетий, когда появляются труды М. — М. Покровского, Ф. Е. Корша, Ф. Ф. Зелинского, С. И. Соболевского…

— В то время как на Западе с самого начала сравнительно-историческое языкознание развивалось по двум направлениям — индоевропеистики в целом, с одной стороны, и разработкой историй тех или иных групп и отдельных языков, часто смыкавшейся с соответствующими «новыми филологиями» — с другой (условно их можно было бы назвать «линией Боппа» и «линией Гримма»), то в русском языкознании на протяжении первых двух третей позапрошлого столетия доминировала именно славистическая проблематика, а индоевропеистика привлекалась (как, например, у Ф.И. Буслаева) настолько, насколько этого требовали интересы славистики. Таким образом, русская компаративистика возникла и развивалась как составная часть славянской филологии.

— Если представителям «новых филологий», равно как и компаративистам, на первых порах приходилось доказывать, что «неклассические» языки вполне равноправны с классическими в качестве объекта лингвистического изучения и даже превосходят последние, то предметом занятий их русских коллег, в первую очередь, стал старославянский язык, «классический» статус которого никаких сомнений не вызывал. Следовательно, и в данном отношении сравнительно-исторические изыскания являлись не разрывом с филологической традицией, а логичным её продолжением.

Думается, что указанными моментами во многом можно объяснить подход к интересующей нас проблеме таких учёных, как И.И. Срезневский и Ф.И. Буслаев.

И.И. Срезневский, будучи в ряде моментов близок к виднейшему представителю натуралистического направления А. Шлейхеру, противопоставлял «антифилологизму» последнего утверждение, согласно которому филология включает в себя «три направления — статическое, сравнительное и историческое» и представляет собой «центр наук гуманитарных» [3. С. 94-95]. Ф.И. Буслаев в своей «Исторической грамматике» подчёркивал, что она «соединяет оба способа изучения языков, т. е. филологический и лингвистический» [4, с. 578].

Такова была традиция, сложившаяся в отечественной науке к последней трети прошлого столетия, отношение к которой предстояло определить формировавшимся в этот период школам и направлениям.

В первую очередь здесь необходимо отметить деятельность А.А. Потебни, широкие филологические интересы которого неоднократно отмечались как современниками, так и последующими исследователями. Указанная особенность непосредственным образом вытекала из его научного мировоззрения, важнейшей чертой которого было убеждение в тесной связи между явлениями языка и литературы, а следовательно, и дисциплинами, которые их изучают. Поэтому тезис А. Шлейхера относительно полной противоположности филологии и языкознания и попытка последнего разграничить в языке «лингвистические» и «филологические» сферы вызвала решительное возражение харьковского лингвиста. По его словам, такое противопоставление «опровергается самим Шлейхером. В синтаксисе и слоге, входящих, по его словам, в круг предметов филологии, есть свобода; но «строение предложения и весь характер языка (а, следовательно, и слог) зависит от того, как выражается звуками понятие (Bedeutung) и отношение, от словообразования», понимаемого не только в смысле образования корней и тем, но и частей речи, склонений, спряжений… следовательно, необходимость будет там, где Шлейхер видит свободу. Напротив, совершенно не справедливо, будто «на язык как предмет лингвистики так же невозможно влияние произвола, как нельзя соловью поменяться песнью с жаворонком»… говорят же люди на чужих языках… Этим уничтожается двойственность в языке» [5, с. 55]. Аналогичные идеи можно найти и в высказываниях его учеников и последователей, среди которых особенно выделяется позиция Д.Н. Овсянико-Куликовского: «Изучая историю сравнительного языковедения, мы легко отметим следующее явление: эта наука выделилась из филологии и, достигши известного пункта в своём развитии, вновь повернула в сторону филологии и в настоящее время находится на пути к полному слиянию с ней… Чем дальше, тем всё яснее становилась истина, что если не всякий филолог — лингвист, то всякий лингвист непременно должен быть филологом» [6, с. 2-7].

Достаточно явственно прослеживается филологизм и в научном мировоззрении представителей Московской школы Ф.Ф. Фортунатова. Если сам её основатель отмечал, что для филолога «языковедение… не побочная наука, но та, которая одной своей частью входит в его специальность» [7, с. 27], то его ближайший ученик и последователь В.К. Поржезинский специально подчёркивал как необходимость для филолога обладать лингвистической подготовкой, так и на важность для лингвиста филологической выучки: «Поскольку филолог изучает язык научно, он должен быть лингвистом… Поскольку лингвист имеет дело с сырым материалом, предварительно необработанным (извлекая, например, данные непосредственно из рукописей) он должен применять все те научные методы и приёмы, которые создавались преимущественно на изучении античных языков. Помимо этого основательное знание «филологических» методов исследования необходимо для него и с другой точки зрения: получая из рук филологов результаты их трудов, он обязан быть настолько осведомлённым с «филологией», чтобы иметь возможность относиться к ней не только пассивно, но и активно, критически» [8, с. 3-4]. Не случайно среди слушателей Фортунатова были такие выдающиеся филологи-русисты, как А.А. Шахматов и А.И. Соболевский и один из крупнейших представителей классической филологии М.М. Покровский.

Сложнее обстоит дело с тем течением русской лингвистической мысли, которое связано с именем И.А. Бодуэна де Куртенэ. Среди его высказываний нередко встречаются указания на «особый характер филологического языкознания, заключающийся в извращённом, неестественном методе научного исследования» [9, с. 205], и утверждения, согласно которым, «языкознание может принести пользу… лишь отказавшись от обязательного союза с филологией» [10, с. 18]. Схожие мысли можно встретить и у Н.В. Крушевского.

Правда, неоднократно отмечалось, что свою магистерскую диссертацию о древнепольском языке Бодуэн писал под руководством одного из виднейших отечественных филологов И.И. Срезневского, материал для неё добывался, в первую очередь, путём филологической работы над древними рукописями. В написанном в этот период реферате «Август Шлейхер» последний критикуется за «узкое и ложное понимание филологии» и обосновывается тезис, согласно которому, «если филолог и лингвист занимаются исследованием языка, занятия их в сущности становятся одни и те же» [9. с. 36]. Однако, учитывая, сколь резко отзывался Бодуэн в последующие годы и о своей диссертации — в ещё большей степени — о своём руководителе — вряд ли можно судить по приведённому высказыванию о его научном мировоззрении.

С позднейшими же учениками Бодуэна, известными как представители петербургской лингвистической школы, дело обстояло уже несколько по-иному. Уже в тридцатые годы Л.В. Щерба, касаясь данного вопроса, говорил: «Конечно, когда я начинал учиться… слово «филолог» звучало несколько иронически… мы, лингвисты, презирали филологов… И лишь постепенно получился возврат лингвистики к филологии, и все поняли, что лингвист не может не быть филологом» [11, с. 218].

Говоря о причинах, обусловивших указанный «возврат», можно выделить следующие факторы.

1. В указанный период возрастает интерес к изучению литературных языков, что требовало пристального внимания к целому комплексу вопросов, традиционно относимых к филологии.

2. В первые десятилетия ХХ века отмечается усиление интереса к проблемам поэтики и теории художественной речи. Они привлекали внимание многих языковедов (не в последнюю очередь — учеников Бодуэна де Куртенэ), что наглядно проявилось в деятельности ОПОЯЗа (Общества по изучению поэтического языка). Независимо от методологической разницы установок тех или иных авторов, объективно они также стимулировали лингвистические изыскания, выходившие за пределы узко понимаемой науки о языке и сближавшие их со сферой, традиционно причисляемой к филологии.

3. Рассматриваемый период характеризовался и стремлением многих литературоведов использовать при разработке «филологической» проблематики достижений лингвистики. В первую очередь, здесь можно назвать крупнейшего филолога-романиста дореволюционной России, основоположника исторической поэтики А.Н. Веселовского, указывавшего: «Известно, какой поворот в изучении и в ценности добываемых результатов привело в области лингвистики приложение сравнительного метода… успехи лингвистики на этом пути подают надежду, что и в области исторических и литературных явлений мы дождёмся если не одинакового, то приблизительно точных результатов» [12, с. 47].

Это внимание к проблемам лингвистического характера было свойственно и основанному по инициативе Веселовского романо-германскому отделению Петербургского университета, где литературоведение изучалось в тесном комплексе с языкознанием. Говоря же о задачах созданного ещё в 80-е годы позапрошлого столетия Неофилологического общества, он подчёркивал: «С языка и с его истории необходимо начать», — одновременно выражая надежду, что «в обществе несомненно появятся и специалисты по вопросам языка» [13, с. 22-23]. Действительно, несколько позже по инициативе ряда лингвистов (в числе которых были и переехавшие в Петербург казанские ученики Бодуэна де Куртенэ С.К. Булич и В. В. Радлов) была создана лингвистическая секция Неофилологического общества под председательством С. К. Булича, в работе которой впоследствии приняли участие и сам Бодуэн, и его петербургские ученики, многим из которых к тому же довелось слушать таких выдающихся филологов-русистов, упомянутых выше, как А.И. Соболевский и сменивший его А.А. Шахматов. Слушателем первого из них был и Л.В. Щерба, уже в своём выступлении на защите докторской диссертации подчёркивавший: «Я позволяю себе думать, что необходимо в известной мере возвратиться к филологии, к любви к языку, как средству выразить наши мысли и чувства» [14, с. 98]. И это единство языкознания и филологии учёный продолжал отстаивать и в последующие годы, неоднократно отмечая: «…Занятия лингвистикой подразумевают отличное знание языка и языков. А спрашивается, где этому учат? Этому учат в филологии» [11, с. 218].

Эта тенденция явственно проявилась и в позиции, которую занимало следующее поколение учёных (как московской, так и петроградской выучки), деятельность которых приходится уже на послереволюционные годы. Показательны в этом плане слова Г.О. Винокура, который подчеркивал, что переживаемый в середине двадцатых годов кризис в языкознании «должен приблизить языкознание к филологии… Новая эпоха в языковедении, на рубеже которой мы, несомненно, стоим, влечёт научную мысль от мёртвых схем к живому слову как орудию социального общения, вновь окружают лингвистику родственной, материнской атмосферой филологии, а филология напоминает, что слово есть важнейший свидетель нашей духовной культуры; она приближает специальную лингвистическую работу к общественным интересам в области языка» [15, с. 5; 31]. Именно в недооценке филологии видел Винокур основной недостаток высоко ценимого им Ф. де Соссюра.

Разумеется, наблюдалась в эту эпоху и противоположная тенденция к размежеванию между двумя дисциплинами. С одной стороны, она стимулировалась стремлением лингвистов, близких к зарождавшемуся в те годы структурализму, сосредоточить внимание — если не исключительно, то преимущественно — на лингвистике «внутренней». Характерно в этой связи замечание А.А. Реформатского, чьё становление как учёного приходится как раз на рубеж 20-30-х годов: «До сих пор в науке существует цикл филологических наук… что номенклатурно покрывает и литературоведа… и лингвиста… Эта традиционная несовместимость всё более и более становится очевидной» [16, с. 49].

С другой стороны, с аналогичными высказываниями выступал в те годы и основоположник «нового учения о языке» Н.Я. Марр. Хотя его научная деятельность долгие годы была связана как раз с работой в области армянской и грузинской филологии, он по существу повторял (правда, исходя из других методологических основ) высказывание А. Шлейхера: «Наука об языке (лингвистика) и филология это такие же разные области знания как ботаника и садоводство» [17, с. 117].

Однако в целом «филологизм» продолжал оставаться характерной чертой отечественной научной традиции в течение всей первой половины XX столетия, ярко сказавшись, в частности, в деятельности В.В. Виноградова. В 40-х годах на этот момент обратил внимание В.Ф. Шишмарёв. Отметив, что в первые послереволюционные годы «филологические работы несколько отошли на задний план», он тем не менее подчеркнул: «Прошли ещё годы, и отношения с филологией восстановились… Филологическая работа проводилась и в трудных условиях военного времени, что является несомненным доказательством того, что она увлекла, и гарантией того, что она принесёт в дальнейшем серьёзные плоды… Наша задача — использовать всё лучшее из того, что нам досталось в наследство от мастеров филологической работы, проработав это лучшее в духе наших методологических установок» [18, с. 56].


Литература


  1. Степанов Ю. С. Филология. // Русский язык. Энциклопедия. — М., 1997.

  2. Звегинцев В. А. История языкознания XIX-XX веков в очерках и извлечениях. Ч. 1. — М., 1964.

  3. Срезневский И. И. Мысли об истории русского языка. — М., 1959.

  4. Буслаев Ф. И. Историческая грамматика русского языка. — М., 1959.

  5. Потебня А. А. Эстетика и поэтика. — М., 1974.

  6. Овсянико-Куликовский Д. Н. Очерки науки о языке. // Русская мысль, 1896, № 12.

  7. Фортунатов Ф. Ф. Избранные труды. Т. I. — М., 1956.

  8. Поржезинский В. К. Введение в языковедение. — М., 1913.

  9. Бодуэн де Куртенэ И. А. Избранные труды по общему языкознанию. Т. I. М, 1963

  10. Бодуэн деКуртенэ И.А. Избранные труды по общему языкознанию. Т. II. — М., 1963.

  11. Щерба Л.В. Выступление члена-корреспондента Академии наук СССР Л. В. Щербы. // Рукописное наследие В. Ф. Шишмарёва в архиве академии наук СССР. — М., 1965.

  12. Веселовский А.Н. Историческая поэтика. — Л., 1940.

  13. Веселовский А.Н. О романо-германском кружке в Петербурге и его возможных задачах.// Записки романо-германского отделение филологического общества при императорском Санкт-Петербургском университете. — СПб., 1888.

  14. Из истории языкознания. Из лингвистического наследия Л.В. Щербы (публикация А.А. Леонтьева). // Вопросы языкознания, 1962, №2.

  15. Винокур Г.О. Культура языка. — М., 1925.

  16. Реформатский А.А. Ведение в языковедение. — М. 1967.

  17. Вопросы теории языка в освещении яфетической теории. Сост. В.Б. Аптекарь. — Л., 1933.

  18. Шишмарёв В.Ф. Филологическая работа в Академии наук СССР. // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. Т. IV, вып. 2.



1   ...   11   12   13   14   15   16   17   18   19



Похожие:

Российская Академия наук iconА. Высторобец // Российская академия юридических наук. Научные труды
России: современные проблемы и перспективы ниокр образа будущего экополиса / Е. А. Высторобец // Российская академия юридических...
Российская Академия наук iconКурганская область
Российская академия образования и Общероссийская Малая академия наук «Интеллект будущего»
Российская Академия наук iconРоссийская академия естественных наук академия проблем безопасности, обороны и правопорядка
Б. А. Астафьев Стратегический прогноз и управление на основе Генома Мира: Теория и практика. – М.: Институт холодинамики, 2005. 169...
Российская Академия наук iconРоссийская академия наук
Языковое бытие человека и этноса: психолингвистический и когнитивный аспекты. Вып. /Под ред. В. А. Пищальниковой. — М.: Мгэи, 2005....
Российская Академия наук iconГазета средней общеобразовательной школы №10 г. Кировска
День российской науки. В этот день в 1724 году была основана российская Академия наук
Российская Академия наук iconРоссийская академия медицинских наук научно-исследовательский институт социальной гигиены
Нии социальной гигиены, экономики и управления здравоохранением им. Н. А. Семашко рамн
Российская Академия наук iconРоссийская Академия Наук Институт философии в книге анализируются аксиологические подходы к жизни, основанные на различных мировоззренческих программа
Охватывает широкий спектр философских вопросов. Она перестает быть сферой интересов узких специалистов. Накопленные сведения, опыт...
Российская Академия наук iconРоссийская академия медицинских наук Сибирское отделение Министерство здравоохранения и социального развития Российской Федерации фгбу «нии кардиологии» со рамн гбоу впо «Сибирский государственный медицинский университет» Минздравсоцразвития России Всероссийское научное общество кардиологов Российск
Приглашаем вас принять участие в работе Всероссийской научно-практической конференции с международным участием «Сахарный диабет,...
Российская Академия наук iconТрудоустройство учащихся 9 класса Муниципального бюджетного образовательного
Российская Академия Народного Хозяйства и Государственной Службы при президенте РФ
Российская Академия наук iconРоссийская академия правосудия
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib.podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы