E. A. Nikolaev philosophical and methodological foundations icon

E. A. Nikolaev philosophical and methodological foundations



НазваниеE. A. Nikolaev philosophical and methodological foundations
страница1/13
Дата конвертации27.12.2012
Размер2.72 Mb.
ТипМонография
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13






E.A. NIKOLAEV



PHILOSOPHICAL

AND METHODOLOGICAL FOUNDATIONS

OF CRITICAL DISCUSSION
IN SCIENCE


THE MONOGRAPHY





Under the general edition of the doctor of philosophy,

professor O.I. Kirikov









VORONEZH


VGSU
2011



Е.А. НИКОЛАЕВ


ФИЛОСОФСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ КРИТИЧЕСКОЙ ДИСКУССИИ

В НАУКЕ




МОНОГРАФИЯ


Под общей редакцией доктора философских наук,

профессора О.И. Кирикова


ВОРОНЕЖ

ВГПУ

2011
УДК 13

ББК 87+72

Н63


Рецензенты:

доктор философских наук, профессор ^ Б.С. Щеглов

(г. Таганрог, Ростовская обл.)

доктор философских наук, профессор А.В. Рыжков

(г. Балаково, Саратовская обл.)

доктор философских наук, профессор ^ А.А. Свириденко

(г. Кумертау, Республика Башкортостан)




Н63

Николаев Е.А.

Философско-методологические основания критиче–ской дискуссии в науке : монография / под общей редакцией проф. О.И. Кирикова. – Воронеж: ВГПУ, 2011. – 267 с.


ISBN 978-5-88519-771-7


В монографии исследуется философско-методологические основания критической дискуссии в науке. Выделены источники, виды и формы научной критики. Структура научного знания рассмотрена с точки зрения конфликтогенных факторов исследовательской деятельности.

Издание адресовано всем интересующимся вопросами методологии, философии науки и философии культуры.

УДК 13

ББК 87+72



ISBN 978-5-88519-771-7

© Николаев Е.А., 2011


ВВЕДЕНИЕ


Современное осмысление толерантных форм развития науки предполагает взаимопонимание в хорошем мировозрренческом смысле различных подходов к утверждению ключевых установок тех или иных концептуальных основ движения к истине.

Конкурирование подходов к научному знанию в значительной степени основано на полезности его применения в последующей практической деятельности. Исторически проблема выбора, принятия положительного или отрицательного решения в пользу более авторитетной (но не всегда истинной) стороны сопровождает дискуссию на всех ее этапах. К счастью для научного сообщества, «победа» часто огранчивается рамками территориальных образований и соответствующих идеологий. Из этого следует, что мир един, но существует множество потенциальных систем предметных позиций для разработки и понимания научных истин. В условиях глобализации перспективы развития человечества предполагают собирание самых маленьких частиц научного знания, даже на первый взгляд спорных, в целостное мировоззрение (концептогенез). В концептогенезе снимаются спорные и критические аспекты классических, неклассических и постнеклассических подходов в науке. Любые открытия по большому счету не являются случайностями без всяких на то оснований. Случайность – это проявление закономерности, которая до определенного времени была неизвестной для исследователя, но всегда существовала как закон природы в скрытом состоянии.

Несомненно, что выбор как решение, результат и возможность осуществления дальнейшего принятия научного знания, с одной стороны, несет на себе субъективные возможности структур лоббирования и умственного потенциала практической инстанции, а с другой – «уводит спорное открытие в область секретных разработок и не всегда на пользу человечества. Большинство так называемых ненаучных открытий со временем нашли самое широкое применение!

В некоторых случаях, когда мы имеем дело с теоретическими конструктами внутри выстроенной теории, альтернативность является формально и операционно очевидной, тогда как альтернативность по базисным установкам далеко неочевидна. Эта проблема характеризуется неоднозначностью. Так, согласно Лакатосу, свойство альтернативности присуще не теориям, а исследовательским программам, которые состоят из методологических правил, часть которых говорит о том, какие пути в исследовании надо избегать (негативная эвристика), а другая часть говорит о том, каким путям надо следовать (позитивная эвристика). В этом видится даже не столько философско-методологическая, сколько культуролого-методологическая проблема.

Альтернативность – это не только свойство, отношение или состояние, но и статус, и критерий. К. Поппер говорил о фальсифицируемости как критерии научного знания. То же самое можно сказать об альтернативности: научный конструкт представляет собой самостоятельную величину, он подвергается критике со стороны альтернатив и с его позиций можно критиковать другие конструкты. Наука – это не только строящееся навечно из отдельных социально-экономических "кирпичиков" здание, но и живой организм, растущее тело, различные части, органы и клетки которого заново самоопределяются по мере его роста во времени и пространстве. Ныне требуется обобщенное понимание научных истин с переводом критики в полезное русло и относительное состояние при сопоставлении теорий и концепций классической, некласссической и постклассической наук к главной цели объективности, изучения объективного бытия мира в целом и симметрии человека в нем!



^ ГЛАВА I. МЕТОДОЛОГИЯ

НАУЧНОЙ ТЕОРИИ И ЗНАНИЯ


1.1. Критический модус научных поисков


Слово «критика» происходит от греческого kritikē, обозначающего искусство разбирать, умение судить о вещах.

К общепринятым значениям термина «критика» относятся: 1) разбор, анализ, обсуждение чего-либо с целью дать оценку; 2) отрицательное суждение о чём-либо, указание недостатков; 3) исследование, научная проверка достоверности, подлинности чего-либо.

В целом, под критикой принято понимать неприятие чего-либо, отрицание чего-либо или признание несостоятельности какого-либо утверждения. В специальном смысле под критикой понимается анализ художественного произведения, скажем, – литературная критика; проверка достоверности факта, теории, гипотезы – научная критика; в философии – установление оснований и предпосылок познания.

Kritikē связано с такими словами того же корня, как «кризис» и «критерий». Кризис (от греч. krisis) – решение, поворотный пункт, исход): 1) резкий, крутой перелом в чём-либо; 2) острое затруднение; 3) тяжёлое переходное состояние; 4) мед. перелом в течении болезни, обычно сопровождающийся резким снижением повышенной температуры тела. «Критический» – это не только относящийся к критике, содержащий критику, способный к критике, но и относящийся к кризису, находящийся в состоянии кризиса, решающий, переломный, опасный. Критерий (от греч. kritērion средство для суждения) – признак, на основании которого производится оценка, определение или классификация чего-либо; мерило оценки.

В философии марксизма, обращавшей на категориальный аппарат наибольшее внимание по сравнению со всеми другими философскими направлениями в XX в., содержание понятия «критика» было разработано наиболее детально и связывалось с понятием «самокритика», а совместно они выражали креативную сторону человеческой деятельности. Выдающийся философ современности Жак Деррида так высказался об этой стороне наследия марксизма: «Продолжать вдохновляться определенным духом марксизма означает сохранять верность тому, что всегда превращало марксизм – в принципе и прежде всего – в радикальную критику, т.е. в доктрину, готовую к собственной самокритике. Такая критика стремится быть принципиально и явно открытой в сторону собственной трансформации, переоценки и само-переинтерпретации.» [67. С. 131]

Установление креативности процесса критики позволяет говорить о таких видах самой критики как конструктивная критика и деструктивная критика. Конструктивная критика усиливает критикуемое, позволяет обратить внимание на недостатки и начать преодоление их. Деструктивная критика ослабляет, выпускает джинна под названием «профессиональный кретинизм», когда учёный, и до того склонный защищать свою точку зрения до последнего, начинает отстаивать её с остервенением, не обращая внимания на её действительные недостатки и отметая любую критику со стороны оппонентов. Деструктивная критика имеет место не только в политике или обыденной жизни, но и в науке. В частности можно вспомнить нападки на генетику и кибернетику в период развития отечественной философии и науки.

Идея «преобразующей критики» берущей своё начало в работах К. Маркса, рассматривалась специалистами с противоположных точек зрения. Так, В.А. Окладной настаивал на «методе преобразующей критики» в отношении научных теорий, а О.В. Кузнецов отмечал невозможность перенесения идеологического, по своему содержанию, термина в сферу анализа методологических проблем науки без каких-либо уточнений. Мне бы хотелось непредвзято вмешаться в дискуссию ученых и выявить, насколько возможно, точки пересечения их позиций.

Если говорить о гносеологических и операционных предпосылках истины, то надо отметить, что К. Маркс не включал процесс критики в их число. Развивая диалектическую концепцию Гегеля, объяснившего процесс творения саморазвивающимся духом своих новых форм наличием внутренних противоречий, К. Маркс определился в отношении к критике настоящего следующим образом: «Едва ли не более важными, чем внешние препятствия, кажутся мне внутренние трудности. Хотя не существует сомнений насчёт вопроса – «откуда?», зато господствует большая путаница относительно вопроса: «куда?» [139. C. 378]. Проблема направленности касается не только путей общественного развития, но и процесса движения научного знания: что является приоритетным – истинность, адекватность, полезность? Для прикладных наук на первый план выдвигается полезность, для теоретического знания большее значение имеет адекватность, а для уровня философского осмысления любой из научных дисциплин более значима истинность, поскольку ни творцов научных теорий, ни учёных практиков проблема истины как таковая не интересует.

Исследуя позицию К. Маркса, необходимо подчеркнуть, что на самом деле сомнения насчёт вопроса «откуда?» существуют. И действительно, есть ли научное знание по своим истокам и своей сути: критическая реакция на недостатки объяснительной силы мифологических и религиозных воззрений или самостоятельность науки как величины, возникшей в определённый период. Среди исследователей генезиса науки не наблюдается единства [82].

С точки зрения ряда исследователей наука существовала всегда, поскольку «органически присуща» практической и познавательной деятельности человека. В этом есть свой резон, если мы говорим о критической направленности мышления как сущностной черте научного познания. Другое дело, что человеческое мышление, обладая критической направленностью, имеет и другие «направленности», например, некритическую направленность, олицетворяемую теологическими теоретическими по своей природе конструктами. Критичность олицетворяет наука.

Следующая черта научного подхода выражена, на мой взгляд, сторонниками точки зрения, согласно которой наука возникла в Древней Греции в V в. до н. э., когда впервые произошло соединение знания с его обоснованием. На самом деле, обоснованность, логическая завершённость и целостность научных теоретических конструктов являются их неотъемлемой чертой. Но этими чертами обладает и любая другая теоретическая система, будь то идеологическая доктрина или теологическая концепция. Отличительной чертой науки является логическая непротиворечивость её построений, достигаемая проверкой на корректность логического вывода и логической связи в ходе «формальной» критики, критики, устанавливающей логическую непротиворечивость системы знания.

Некоторые исследователи полагают, что становление науки началось в Западной Европе в XII – XIV вв. и связано с актуализацией математического и опытного знания. Огромный массив экспериментального материала, наработанного средневековыми алхимиками, безусловно, составил фундамент дальнейший научных исследований, но наличие этого массива, представляющего собой опыт «пытания естества» само по себе ещё не достаточно, чтобы можно говорить о науке в её нынешнем понимании. Необходимо наличие не только эмпирического уровня научного знания, но и теоретического, связь между которыми обеспечивает их взаимокритика.

Согласно другой точке зрения, наука начинается в XVI – XVII вв. работами Кеплера, Галилея, Ньютона, первыми создавшими теоретические модели физики на языке математики. Наконец, ряд исследователей склоняется к тому, что наука возникает в первой трети XIX в. с объединением исследовательской деятельности и высшего образования. Этим, в целом, завершается обозрение основных параметров того феномена, который мы называем современной наукой. Строить модели будущего науки и её дальнейшей роли в функционировании человеческого сообщества можно только исходя из ответа на вопрос «откуда?»

Согласно К. Марксу, ответ на вопрос «куда?» базируется на представлении о том, каким должно быть будущее, обусловливая представления о направлении трансформации настоящего. Социальная критика в понимании Маркса основополагается на воле наиболее сильного, организованного и обладающего наибольшими претензиями к печальному положению дел субъекта исторического действия. Этим субъектом является пролетариат, которому «терять нечего, а приобрести он может весь мир». Другие субъекты – регрессивные и исторически обречённые, непригодные для нового мира, не вписывающиеся в параметры желаемого социального бытия, – должны быть элиминированы вместе с их образом жизни и идеалами, вместе со своими ответами на вопрос «куда?» Для Маркса революционная практическая деятельность и есть подлинная критическая деятельность, в ходе которой разрушается старое и создаётся новое. Между тем, эта «подлинная критическая деятельность» предполагает разрушение оснований, снимающим саму дилемму старого и нового. Не случайно, П. Фейерабенд с большим желанием цитирует классиков марксизма, обосновывая свою «анархическую» методологию.

Согласно так называемой «утопической» традиции настоящее должно быть принесено в жертву желаемому будущему. Маркс считал, что критика имеет одностороннее движение – от нового к старому. Но, в таком случае, критика утрачивает ту границу, за пределами которой она перестает быть средством и становится целью. И снова Ж. Даррида: «Мы попытались отделить этот дух марксистской критики, в котором, как представляется, мы сегодня нуждаемся как никогда, и от марксизма как онтологии, то есть от философской или метафизической системы «диалектического материализма», и от марксизма как исторического материализма или как метода, и от марксизма, являющегося частью партийного аппарата, государства или Интернационала трудящихся. Но мы будем отличать его и от того, что мы могли бы для краткости назвать деконструкцией, которая представляет собой уже не только или не просто критику и которая ставит перед любой критикой и даже перед любым вопросом такие вопросы, которые не могут быть ни отнесены к тому, что называется марксизмом, онтологией или марксистской критикой, ни, что особенно важно, противопоставлены им.»[67. С. 101]

Феноменологически Маркс сместил акцент при анализе критического взаимоотношения альтернатив в сторону борьбы таким образом, что сотрудничество перестало быть предметом анализа. В теоретическом смысле эта односторонность продемонстрировала силу, оказавшись весьма плодотворной идеей, позволив Марксу научно проанализировать механизмы частного предпринимательства, экономической конкуренции, а также феномен отчуждения в общественной жизни. Марксизм как система социально-экономических взглядов является одной из наиболее конкурентоспособных теоретических альтернатив, позволяющей эффективно исследовать явления общественной жизни при опоре на принятые в ней допущения. Своеобразное отношение к марксисткой критике выразил Петер Слотердайк: «Марксова критика делает шаг, явно выводящий ее за те рамки, в которых оставались все предшествовавшие критики: она заявляет претензию на то, чтобы стать интегральной «критикой голов». Она не позволяет себе забывать о том факте, что головы, в свою очередь, неотделимы от тел, которые живут и трудятся, составляя с ними единое целое; диалектики теории и практики, мозга и руки, головы и желудка.

Марксова критика может быть выведена из реалистического взгляда на социальные трудовые процессы. Она утверждает: то, что есть в головах «в конечном счете» остается определенным социальной функцией, которую эти головы выполняют в «хозяйстве» совокупного общественного труда. Поэтому социально-экономическая критика ни в грош не ставит того, что сознания говорят о самих себе. Она постоянно стремится выявить, как обстоит дело «объективно». В силу этого она задает каждому сознанию вопрос – что это сознание знает о своем собственном положении в структуре труда и власти. Поскольку же она, как правило, наталкивается на великое невежество в данном вопросе, именно на этот пункт она и направляет острие своей атаки. Так как общественный труд подвержен классовому разделению, Марксова критика принимается экзаменовать каждое сознание, стремясь выяснить, чего оно достигает как «классовое сознание» и что оно само знает об этом – для себя самого.» [245. С. 78]

Как социальная практика коммунизм постепенно сходит на нет, но как социальная теоретическая альтернатива и, особенно, как один из методологических подходов к анализу общественных явлений концепция марксизма, на мой взгляд, сохранит свою эффективность, по крайней мере, в обозримом будущем, хотя его классики рассчитывали на то, что она «будет жить
вечно».

Для марксизма характерно сведение критической дискуссии к одному из таких её моментов как борьба, при забвении такого, столь же необходимого момента, как сотрудничество. «Критик может... взять за исходную точку всякую форму теоретического и практического сознания и из собственных форм существующей действительности развить истинную действительность как её долженствование и конечную цель... Мы выступаем перед миром не как доктринёры с готовым новым принципом: «Тут истина, на колени перед ней!» Мы развиваем миру новые принципы из его же собственных принципов» [139. C. 380–381]. Сделав подобное заявление, классики марксизма развернули беспощадную критику всех «утопических», в их терминологии, социальных проектов, не придавая особого значения тому обстоятельству, что сами они выступили в роли «утопистов», и что концепции их теоретических оппонентов имеют не меньшее право на существование, чем их собственный проект.

«Открытие труда и логика производства – как ни фундаментальны эти открытия – вовсе не дают ключа к решению всех вопросов человеческого существования, сознания, истины и знания. По этой причине «буржуазная» контркритика в большинстве случаев легко выигрывала у марксизма, используя его самый слабый пункт: примитивный уровень теории науки и теории познания.» [245. C. 84]

Подчёркивая, что критика со стороны долженствования так или иначе предполагает наличие оптимальности, а исследователь при таком подходе, вольно или невольно, вынужден отказаться от представления о многомерности цели, определяющей множественность путей, ведущих к желаемому состоянию, важно отметить, что в социально-политическом аспекте в учении Маркса идея жёсткой однолинейной направленности совершенно справедливо рассматривается многими учёными как существенный недостаток марксистской концепции. «Привнеся в анализ критического отношения понятие времени и установив линию «прошлое – настоящее – будущее», можно убедиться, что другой стороной критического отношения, взятого с точки зрения реализации эвристических возможностей альтернативы, является ретроспективная критика или критика со стороны её нереализованного потенциала» [106. C. 73].

Причину понимания Марксом критики как «практически-критической» преобразующей деятельности следует искать в христианских представлениях о необходимости перехода из царства необходимости в царство свободы. Для Маркса таким «царством свободы» стала «подлинная история человечества», или коммунизм, заменяющий христианский город в конце времён, описанный в библейском Апокалипсисе. Определение Марксом критики как «движущего и порождающего принципа» следует признать верным только в той его части, где говорится о движущем принципе. Вопрос «куда?», в данном случае, представляется не имеющим принципиального значения в связи с тем, что цель есть, используя терминологию Гегеля, положенное-вне-себя, а движение к ней есть выход-из-себя, то есть обнаружение недостаточности.

Противоположной точки зрения на марксову «преобразующую критику» придерживается В.А. Окладной, предложивший отождествление понятий «конструктианя критика» и «преобразующая критика»: «Если... хорошо известное и общепринятое положение о механизме возникновения нового перевести из описательно-объяснительного плана в план методологический, то можно сказать, что новые теории рождаются посредством метода преобразующей критики. Другими словами, сознательно применять критический, диалектический подход к формированию новой теории – значит придерживаться метода преобразующей критики» [176. C. 93]. Окладной говорит о методе преобразующей критики как о «требовании осуществлять построение и обоснование исходных идей новой теории путём критического преобразования старой теории», и подчёркивает необходимость «в отказе от всего того, что порождало метафизичность, догматизм, ибо именно эти черты классической методологии науки, как известно, явились главным источником кризиса в науке в начале нашего столетия» [176. C. 94, 220].

Понятие «метод преобразующей критики» представляется весьма расплывчатым по двум причинам. Критика – это всегда преобразование, которое может быть со знаком «плюс» (конструктивная критика) и со знаком «минус» (деструктивная критика). Во-вторых, диалектический метод не более критичен, чем так называемый «метафизический метод». В указанных случаях критика проводится лишь на разных основаниях, но нет ничего, что не попадало бы в поле зрения как «диалектической» критики, так и «метафизической» критики.

Кроме того, помимо пути преобразования старой теории возможен путь появления альтернативных ей теорий, на который указал П. Фейерабенд (идея «океана альтернатив»). По Фейерабенду, возрастание степени напряжения критической дискуссии, когда все альтернативы имеют равное право на существование и на критику друг друга, способствует взаимному усилению каждой из соперничающих альтернатив.

Продолжая свою мысль, В.А. Окладной говорит о необходимости «в отказе от всего того, что порождало метафизичность, догматизм, ибо именно эти черты классической методологии науки, как известно, явились главным источником кризиса в науке в начале нашего столетия». При этом как-то забывается, что догматизм неустраним из науки, поскольку термин «догматика», обычно употребляемый в отношении теологических доктрин, выражает совокупность основных положений целостной системы знаний и обозначает, в этом смысле, для науки то же самое, что и термин «аксиоматика». И только когда термину «аксиоматика» хотят придать негативный смысл, используют термин «догматика».

Следует также отметить, что объяснительная сила теории, её целостность и завершённость определяются степенью её «догматичности». Если рассмотреть понятие догмы не с точки зрения его негативного содержания, что имеет место в публицистическом словоупотреблении, а принять идущее от греков представление о догме как о мнении, принимаемом за истинное и правильное, то нельзя не согласиться с мнением О.В. Кузнецова, который в своей работе «Метод альтернатив» утверждает следующее: «Догматизм и метафизичность, выражающие целостность и определённость теоретических конструктов, предшествуют критике и являются условием её развёртывания. Как черты методологии, догматизм и метафизичность определяют её осуществимость и силу. Понятие критики, по-видимому, не может быть противопоставлено понятию догмы хотя бы по той причине, что история философии дала дилемму «релятивизм – догматизм»… – и далее, – следует различать отказ от догматики как принципа, или нигилизма, делающего критику беспочвенной, «голой», разрушительной во всём, включая и того, кто критикует, и отказ от догматики как нежелания трансформации исходных идей и принципов, к изменению функций целостного образования» [106. C. 75].

Как показывает ход развития научного знания, наука является мероприятием кризисным, являя непрерывный спор школ, направлений, теорий. Методологическими исследованиями XX в. установлено, что как не существует «бескризисной» экономики или политики, так не существует и «бескризисной науки», поэтому кризис не есть нечто отрицательное во всех своих проявлениях, а «бескризисная» методология хороша как некоторое установление, как требование, и, в этом смысле, она обладает значительной методологической силой. Хотелось бы заметить, что бескризисная методология вполне может быть противопоставлена так называемой методологии транзитивных процессов, набравшей силу в последней четверти XX в. в связи с бурным развитием синергетики, что, однако, является задачей дальнейших исследований.

В методологическом плане критика есть включение предмета в поле зрения исследователя. «Если понятие кризиса характеризует момент выбора, самоопределения, а понятие критерия – связь структурных элементов образа, парадигмы, вообще любого мыслительного конструкта, то понятие критики в этом контексте выступает и как логика понимания предмета, и как настройка структуры восприятия при её соотнесении со структурой предмета» [106. C. 56]. Хотелось бы по этому поводу заметить, что выражение «понятие критики выражает логику понимания предмета» является не совсем точным. Корректнее было бы утверждать, что критика, осуществляемая относительно конкретного предмета исследования, включает в свои основания логику понимания предмета, то есть является теоретически нагруженной. В этом две стороны критики научными средствами – её определённость относительно предмета исследования и мышление в рамках конкретной парадигмы мышления.

Критичность является имманентной стороной научной исследовательской деятельности, поскольку та наука, о которой мы говорим – это так называемая «западная наука», выросшая из экспериментального вмешательства в естественный ход событий. Известный философ науки Э. Агацци так описывает эту ситуацию: «В области экспериментальных наук, истину нельзя открыть просто размышлением или наблюдением – требуется выполнение определенных операций, а это предполагает манипулирование исследуемым предметом. Поскольку манипулирование есть действие, а не знание, даже когда его открытой целью является приобретение знания, вполне может оказаться, что некоторое конкретное манипулятивное действие само по себе может не быть морально приемлемым. Это не очень хорошо осознавалось, когда предметом исследования была природа, поскольку любое манипулирование с природой казалось морально допустимым (в наши дни существуют совсем другие взгляды не только на манипуляции с животными, но и с не живой природой). Но это стало очевидным, когда экспериментальное исследование человека неизбежно привело к манипулированию людьми (парадигматическим случаем этого явились медицинские исследования)»[2. С. 96-97]. Если говорить об идеологии научного исследования (идеология как специфический вид мировоззрения, как учение об общественном идеале, путях и способах его достижения), то экспериментальная наука изначально заявила о себе как о борце с догмами, как о ниспровергателе традиций и преодолевателе суеверий. Критическая настроенность западной науки определяется её природой, и когда К. Поппер заявляет о том, что научным является только то знание, которое может быть опровергнуто, то он, безусловно, прав. Нельзя опровергнуть догматы церкви, суеверия и предрассудки, результаты изысканий в области оккультных наук, что, собственно, и выводит их из сферы научного знания. Имеет смысл говорить и о природе созидательной деятельности, поскольку наука является креативным предприятием.

Поскольку под догмами, в самом общем смысле, понимается знание, не подлежащее критике, следует обратить внимание ещё на одну особенность знания, получаемого в результате применения специфических познавательных средств профессионалами. «Сперва решали на основании авторитетов, позднее стали взаимно критиковать пути и средства, которыми была найдена мнимая истина; в промежутке существовал период, когда делали выводы из утверждения противника и, быть может, доказывали, что они вредны и приносят несчастье, – из чего каждый должен был заключить, что убеждение противника содержит заблуждение.» [169. C. 486]. Начиная с эпохи Возрождения состояние критической дискуссии, столкновение различных точек зрения становится необходимой составляющей научных поисков. Скептические настроения титанов той эпохи способствовали восстановлению древнегреческой скептической традиции, которая была обогащена идеями Монтеня, Бейля, Юма и через них воспроизведена законодателями методологической моды XX в. К. Поппером и П. Фейерабендом, последний из которых представил положение дел в науке как ожесточённый спор альтернатив (научных теорий).

Таким образом, анализ причин ведения критической дискуссии в науке предполагает, в первую очередь, рассмотрение особенностей экспериментальной ситуации и особенностей научной теории как специфической формы знания.





^ 1.2. Практика как источник разночтений


Для того, чтобы рассмотреть экспериментальную ситуацию в качестве источника ожесточённых теоретических споров, необходимо выяснить содержание таких понятий как научный эксперимент, приборная ситуация и научный факт. Научный эксперимент, в свою очередь, предстаёт как эксперимент теоретического уровня научного исследования и как эксперимент эмпирического уровня научного исследования.

1.2.1. Эксперимент

Слово экспериментлат. experimentum – проба, опыт) в самом общем смысле означает попытку сделать, предпринять что-либо новое, ранее не испытанное. Речь идёт о вмешательстве в естественный ход вещей, переделывание чего-либо имеющегося. То, что понимается под экспериментом в обыденном словоупотреблении и в науке, имеет существенные различия. В быту эксперимент – попытка что-либо проверить, попробовать в попытке получения желаемого результата. В науке под экспериментом понимается, как правило, метод познания, при помощи которого в контролируемых и управляемых условиях исследуется предмет познания.

Научный эксперимент является теоретически нагруженным, поскольку осуществляется на основе некоторой теории, определяющей постановку задач и интерпретацию полученных результатов. Эксперимент служит для проверки теоретического положения, установления причинных связей между феноменами. К. Поппер рассмотрел возможность постановки эксперимента в качестве главного отличия научного знания от ненаучного знания. По этому поводу необходимо сделать следующее замечание. Обязательный для опытных наук идеал экспериментальной проверки (обоснование научного знания осуществляется исходя из принципа воспроизводимости эксперимента), сложившийся в естествознании в XVI – XVII вв., отсутствует в математике, а в гуманитарных науках представлен с оговорками морального характера.

В первой половине XX в. усилиями позитивистов было установлено то обстоятельство, что имеет место различие в смыслах эмпирических и теоретических терминов, касающееся средств исследования. В дальнейшем было установлено, что имеет место также и специфика методов и средств исследования на соответствующих уровнях.

Отличие языка теоретического исследования от языка эмпирических описаний заключается в том, что смыслом теоретических терминов являются теоретические идеализированные объекты (теоретические конструкты), логически реконструирующие действительность. В отличие от эмпирических объектов, теоретические обладают некоторыми признаками, которые отсутствуют у реальных объектов. Классическим примером является понятие материальной точки в физике: материальная точка – тело, лишённое размеров, но сосредотачивающее в себе всю массу данного тела.

Соответственно, и методы теоретического уровня исследования, превосходящие методы эмпирического уровня по степени абстрагирования от предметной реальности, отличаются от последних. Не рассматривая многочисленные классификации методов теоретического уровня, следует отметить наиболее интересные методы с точки зрения гносеологических оснований научной дискуссии в науке. Так, наряду с методами построения теории, скажем как: аксиоматический и гипотетико-дедуктивный, выделяются методы интерпретации эмпирических закономерностей и методы работы с идеализированными объектами.

Наибольший интерес с точки зрения выяснения сути экспериментаторской деятельности и особенностей её осмысления представляют такие виды научного эксперимента теоретического уровня научного исследования, как «мысленный эксперимент», «безупречный эксперимент» и «решающий (критический) эксперимент». Дело в том, что на теоретическом уровне отсутствует непосредственное практическое взаимодействие с объектами, и сами эти объекты могут быть изучены только опосредованно.

В ходе мысленного эксперимента структура реального эксперимента воспроизводится в воображении, что позволяет не прибегать к реальному вмешательству в естественный ход событий, не изменять изучаемый предмет. Относясь к области теоретического знания, мысленный эксперимент представляет собой систему мысленных процедур, которые проводятся над идеализированными (идеальными) объектами. Мысленный эксперимент обнаруживает противоречия теоретических положений и «обыденного сознания». Так, например, апории Зенона («Ахиллес и черепаха», «Стрела») являются примером мысленных экспериментов, демонстрирующих логическую противоречивость представлений о дискретности пространства и времени.

В качестве модели реальной экспериментальной ситуации, мысленный эксперимент проводится в целях установления согласованности основных принципов теории. Проводится он, как правило, для проверки непротиворечивости теории и установления её формально-логических границ, или пределов оперирования интеллектуальными объектами. В этом случае используется метод «доведения до абсурда». Мыслительные операции осуществляются до момента обнаружения формально-логических противоречий, что и является указанием на обнаружение искомых границ. В физике мысленный эксперимент может принимать форму доказательства от противного математическими средствами, когда некоторое теоретическое положение сначала отвергается, после чего путём преобразования модели обнаруживается его противоречие принципу, который считается безусловно истинным (например, принцип невозможности вечного двигателя). Помимо этого в мысленном эксперименте может быть обнаружена противоречивость исходных положений теории общетеоретическим положениям, принимаемым в рамках данной области научного знания как интуитивно ясные или не подлежащими критике со стороны опыта (например, закон сохранения энергии).

К числу классических мысленных экспериментов относятся мысленные эксперименты Галилея с комнатой на корабле (находясь в комнате на корабле, мы никакими способами не можем установить, движется ли корабль или стоит на месте) и с падающими телами (обнаруживаемое противоречие: если тяжёлое тело А падает быстрее лёгкого тела Б, то как будет падать тело, составленное из двух этих тел? Лёгкое тело должно тормозить тяжёлое, поэтому тело А + Б будет отставать от тела А. Но с другой стороны, тело А + Б тяжелее тела A, поэтому оно будет обгонять его).

Границы эвристических возможностей мысленного эксперимента обусловлены тем, что строя мысленную модель, можно не учесть все значимые факторы. Так, например, в вакууме при одинаковой гравитации тела А, Б и А + Б упадут с одинаковой скоростью (вне зависимости от объёма), но если же мы берём модель с атмосферой, то её надо учитывать (и потому надо учитывать и объём тел), и в итоге получится, что А будет падать быстрее всех, затем А + Б и последним Б (по уменьшению соотношения масса/объём, или сопротивлению воздуху, хотя и здесь имеет место упрощение относительно того, что нет разницы, как расположены тела относительно друг друга). В некоторых случаях просчёт всех факторов принципиально невозможен.

Безупречный экспериментне воплотимая на практике, но используемая экспериментаторами в качестве эталона, модель эксперимента. В экспериментальную психологию данный термин ввёл Роберт Готтсданкер, считавший, что использование подобного образца для сравнения приведёт к более эффективному использованию экспериментальных методик и выявлению возможных ошибок в планировании и проведении психологического эксперимента. В качестве характеристик безупречного эксперимента Готтсданкер определил следующие:

1) его идеальность (изменяются только независимая и зависимая переменные, отсутствует влияние на экспериментальную ситуацию внешних, или дополнительных, переменных);

2) бесконечность эксперимента (эксперимент должен продолжаться бесконечно, так как всегда остаётся возможность проявления ранее неизвестного фактора);

3) полнота соответствия (экспериментальная ситуация должна быть полностью тождественна тому, как бы она происходила «в действительности») [53].

Безупречный эксперимент Готтсданкера во многом напоминает по своим характеристикам мысленный эксперимент, но относится, в отличие от последнего, к сфере эмпирического научного знания, а не к сфере теоретического. Идея бесконечности привходящих факторов очерчивает пределы применимости безупречного эксперимента и его известное несовпадение с реальной экспериментальной практикой. Это именно идея, или исследовательский ориентир, выражающий невозможность абсолютно адекватного отражения в самой отдалённой перспективе, всегдашняя «недосказанность» любого эксперимента как такового.

Следует заметить, что второй и третий критерий противоречат друг другу именно в этом пункте, хотя это противоречие является по большей степени формально-логическим, чем содержательным. Дело в том, что третий критерий Готтсданкера, рассмотренный в качестве методологической идеи, выражает такой исследовательский ориентир, как стремление к признанию абсолютной адекватности отражения в каждый данный момент исследования. И второй, и третий критерии являются разными формулировками одного и того же, выражая идею несовпадения отражения и отражаемого – как в актуальном, так и в потенциальном плане.

Результаты решающего эксперимента (лат. experimentum crucis решающий опыт; букв. «опыт креста», или «критический эксперимент») однозначно определяют, является ли конкретная теория или гипотеза верной. Этот эксперимент, с точки зрения исследователей, признающих наличие возможности проведения эксперимента такого рода, должен дать предсказанный данной теорией результат, который не может быть выведен из других общепринятых гипотез и теорий. Термин «экспериментум круцис» был введён Френсисом Бэконом, а Карл Поппер склонен был рассматривать «экспериментум круцис» в качестве критерия достоверности научного знания.

Постановка такого эксперимента считается многими исследователями необходимым условием признания теоретического конструкта научным знанием. Теория, согласующаяся с уже известными экспериментами, но не имеющая своего критического эксперимента, обычно считается требующей дальнейших исследований – для поиска возможности окончательной экспериментальной проверки. Между тем, в истории науки нередки случаи, когда теория разрабатывается во всей полноте ещё до постановки критического эксперимента, а также когда она продолжает демонстрировать свою объяснительную силу и при его отсутствии.


1.2.2. Приборная ситуация

Эмпирическое исследование в отличие от теоретического предполагает непосредственное взаимодействие исследователя с изучаемым объектом, а средства эмпирического исследования, помимо эмпирических терминов, включают в себя также приборы и приборные установки, позволяющие проводить наблюдения и эксперименты. Эмпирический эксперимент предполагает не пассивное созерцание наблюдаемых процессов, а их предварительную подготовку, которая обеспечивает контроль за их протеканием. Приборная ситуация представляет собой систему, включающую в себя специальные приборные устройства и объекты природы независимо от того, возникли ли они естественным путём независимо от человека или были получены искусственно, а также сам испытываемый природный объект.

В методологической литературе принято выделять два уровня эмпирического знания: 1) наблюдения и эксперименты, результатом которых являются непосредственные данные наблюдения; 2) познавательные процедуры, при помощи которых исследователь осуществляет переход от данных наблюдения к эмпирическим фактам и зависимостям.

Эмпирические термины представляют собой особые абстракции. В эмпирических абстракциях выделен только некоторый ограниченный набор свойств и отношений реальных вещей. От всех остальных свойств исследователь вынужден абстрагироваться, поскольку любой реальный объект обладает бесконечным набором свойств, связей и отношений. Эмпирические закономерности, выявляемые в результате индуктивного обобщения опытных данных, представляют собой вероятно-истинное знание, поскольку, с одной стороны, предполагают известное абстрагирование от данных опыта, а с другой – вследствие неполноты любого индуктивного заключения. На принятом в науке языке, это называется неисчерпаемостью объекта как вглубь, так и вширь. Соответственно, неполнота отражения изначально заложена при исследовании предмета научными средствами, в чём наука, всегда стремящаяся к получению объективно-истинного знания и стремящаяся исключить всё логически необоснованное из своего понятийного тела, безусловно, уступает обыденному, мифологическому и религиозному мышлению.

В науке принято противопоставлять наблюдение, осуществляемое в ходе эксперимента, от наблюдения вне эксперимента. Осуществление не случайных, а систематических наблюдений предполагает использование теоретических знаний, которые применяются при определении целей, конструировании приборной ситуации и обработки результатов наблюдения.

Простые логико-математические операции входят в структуру эмпирического исследования, частью которого является эксперимент и без некоторой, хотя бы минимальной, обработки данных опыта, то есть без особой теоретической части, эмпирическое исследование не существует. С одной стороны, эксперимент может быть осуществлён только исходя из определённых теоретических положений, с другой – интерпретация результатов одних и тех же экспериментов в рамках различных теоретических конструктов может оказаться совершенно различной.

Поскольку прибор, в общепринятом значении, – техническое устройство, аппарат какого-либо назначения, а техника – совокупность орудий и средств труда; совокупность профессиональных приёмов, используемых в каком-либо деле; машины, механические устройства, то вполне уместно говорить о приборной ситуации как необходимой составляющей эксперимента и его результатов.

Использование приборов – отличительная особенность экспериментального исследования. Специфика прибора в значительной степени обусловливает специфику исследования и характеризует эксперимент с его инструментальной стороны. Приборы, относящиеся к материально-технической среде экспериментальной ситуации, принято подразделять на пять основных групп:

1) приборы, увеличивающие силу и диапазон чувственного восприятия (например: микроскопы, телескопы, рентгеновские установки);

2) измерительные приборы (линейки, термометры, счётчики Гейгера);

3) технические устройства, позволяющие расчленить предметы (ускорители, фильтры, призмы);

4) технические системы, обеспечивающие необходимую для эксперимента материальную среду (барокамеры, аэродинамические трубы, вибросистемы);

5) фиксирующие приборы (кино-, фото- и телеаппаратура, электроскопы, различные индикаторы).

Принятую классификацию следует дополнить классификацией интеллектуальных «приборов», в число которых входят навыки исследовательской деятельности, теоретические установки, стиль мышления и принимаемая парадигма исследования.

В научном познании, как правило, применяются не отдельные приборы, а их комплекс. Причём, теоретической нагруженностью характеризуются не только интеллектуальные, но и материально-технические, и технологические приборы.

Эксперимент не ограничивается лишь проведением опыта и получением исходной информации, а складывается из следующих этапов: 1) подготовительный, 2) этап проведения эксперимента и получение опытных данных; 3) этап обработки полученных опытных данных.

С методологической точки зрения эксперимент представляет собой цепочку последовательных операций, определяемую целью научного исследования. Основными звеньями последовательности операций являются следующие:

1) постановка задачи;

  1. разработка системы подготовительных изменений;

3) разработка системы счёта и измерения;

4) исключение влияния подготовительных изменений на преобразующие изменения;

5) соотнесение гипотетической модели изменения объекта с имеющимися знаниями;

6) разработка системы фиксации результатов эксперимента;

7) установление соответствия полученных результатов и мысленной модели;

8) обработка результатов;

9) включение полученных результатов в исходную теоретическую систему.

Особенности восприятия приборной ситуации таковы, что учёный имеет дело с чувственным образом многократно преломлённым (искажённым) «призмой» цепочки приборов и их совокупностями, подобранными к каждому из совершаемых шагов эксперимента. Утончённость и сложность приборов также не беспредельна. Наличие пределов «разрешающей способности» приборов заставляет учёных принимать допущения не только для теоретического, но и для эмпирического уровня исследования.

Другим существенным моментом восприятия приборной ситуации является тип научной рациональности, принимаемой исследователем. Понятие типа рациональности не тождественно понятию парадигмы или дисциплинарной матрицы, поскольку относится не к принятым научным сообществом правилам и стандартам научной практики или к образцам решения исследовательских задач, а к способу понимания опытных данных.

Классическая физика XVII – XIX вв. и квантово-релятивистская физика имеют разные типы научной рациональности. Классический тип научной рациональности предполагает элиминацию всего того, что относится к субъекту. В идеалах классической физики теоретические характеристики объекта даны посредством ссылок на характер приборов, причём, пространственно-временное и причинно-следственное описания явлений не совпадают, что не приемлемо для квантово-релятивистской физики. С точки зрения неклассического типа научной рациональности следует учитывать включённость субъекта в экспериментальную деятельность.

Н. Бор, говоря об особенностях квантово-механического описания объектов, высказал мысль о принципиальной «макроскопичности» исследователя и применяемых им измерительных приборов. В дальнейшем эта мысль Бора была оформлена в так называемом принципе относительности описания объекта к средствам наблюдения. Процессы микромира на языке классической физики описываются в терминах корпускулярно-волновых свойств частиц, их взаимодействия с приборами и корреляций микрообъектов к макроусловиям. На языке фундаментальной теоретической схемы квантовой механики процессы микромира характеризуются в терминах отношений вектора состояния частицы к вектору состояния прибора.

Переход от данных наблюдения к эмпирическим закономерностям связан с устранением из наблюдений ошибок наблюдателя, ошибок приборов и случайных помех. Для получения эмпирического факта необходимо осуществить обработку данных наблюдения и установить в них наличие или отсутствие инвариантного содержания. С этой целью исследователь сравнивает между собой множество наблюдений, пытаясь выделить повторяющиеся признаки и устранить случайные погрешности. При наличии процедур измерения требуется статистическая обработка их результатов с целью получения среднестатистических величин, что не всегда позволяет «прочесть» приборную ситуацию однозначно. Помимо этого, истолкование выявленного в наблюдениях инвариантного содержания может привести к различным, иногда взаимоисключающим выводам. Так, например, обнаруженный английскими радиоастрономами в 1976 г. на небе радиоисточник, излучавший короткие радиоимпульсы с частотой 1,33 сек., первоначально попытались объяснить исходя из гипотезы о его искусственном происхождении. Однако в конечном итоге был установлен факт существования таких небесных тел как пульсары, которые являются остаточным результатом взрыва сверхновой звезды. Для установления этого эмпирического факта потребовалось применение сведений из области механики, электродинамики и астрофизики.

На всех этапах осуществления экспериментальных операций осуществляется постоянная проверка на соответствие с избранными методологическими и теоретическими установками, что позволяет включить в понятие приборной ситуации не только приборы и последовательность операций, но и экспериментальный факт как результат проведённого эксперимента.

Благодаря усилиям позитивистов в первой половине XX в. удалось установить различие между данными наблюдения и эмпирическими фактами. Данные наблюдения выражаются в форме особых высказываний, которые получили название записей в протоколах наблюдения, или протокольных предложений. Так, в социологических исследованиях протоколом является анкета с ответами интервьюируемого, в физике – записи наблюдателя о показаниях приборов или наблюдаемых явлений, где каждая фиксация результата измерения эквивалентна одному протокольному предложению. Погрешности, зачастую имеющие место в протокольных предложениях, определяются наслоениями внешних воздействий, ошибками приборов, случайными ошибками наблюдателя, субъективными наслоениями, связанными с уровнем подготовки наблюдателя и изготовителей приборов и с желанием или нежеланием исследователя «увидеть» определённый результат. В результате, в прошлом веке методологи вынуждены были отказаться от признания записей в протоколах эмпирическим базисом науки, в качестве которых были признаны эмпирические факты. Например, в социологии фактофиксирующим высказыванием будет «по данным ФМС, на сельскохозяйственных работах один китаец заменяет двадцать учащихся российских учебных заведений».

^
1.2.3. Научный факт

Научный факт не тождественен экспериментальному факту. Экспериментальный факт (< лат. factum сделанное, совершившееся), под которым в логике и методологии науки понимается особого рода предложение, фиксирующее эмпирическое знание, является результатом изменения объекта познания, что позволяет ему, с одной стороны, удачно вписываться в парадигму, средствами которой он описан, а с другой – отторгаться теми теоретическими конструктами, в парадигму которых он не вписывается. В отличие от экспериментального факта, научный факт – форма знания, зачастую противопоставляемая теории или
гипотезе.

Понимание природы научного факта в философии науки имеет две основных тенденции – фактуализм и теоретизм. Сторонники фактуализма настаивают на независимости и автономности научного факта по отношению к различным теориям, а сторонники теоретизма, наоборот, склонны придерживаться той точки зрения, что научные факты полностью зависят от теории и при смене теорий происходит изменение всего фактуального базиса науки. Я полагаю, что обе точки зрения имеют полное право на существование, а их взаимоотношение – это не отношения взаимоисключающих позиций, а отношения взаимодополнения.

С точки зрения так называемого диалектического материализма, разработанного в советский период сторонниками марксизма, неверно как абсолютное противопоставление факта теории, так и полное растворение факта в теории. «Факт является результатом активного взаимодействия субъекта и объекта. Зависимость факта от теории выражается в том, что теория формирует концептуальную основу факта: выделяет изучаемый аспект действительности, задаёт язык, на котором описываются факты, детерминирует средства и методы экспериментального исследования. С другой стороны, полученные в результате эксперимента факты определяются свойствами материальной действительности и в силу этого либо подтверждают теорию, либо вступают с ней в противоречие. Таким образом, научный факт, обладая теоретической нагрузкой, относительно независим от теории, поскольку в своей основе он детерминируется материальной действительностью» [274. C. 712].

Трудно согласиться с приведённым рассуждением во всех его тезисах. Как показывает практика взаимоотношения научных теорий, один и тот же экспериментальный факт, как точное описание явления научными средствами, может «вписываться» в одну теорию, становясь научным фактом, и «не вписываться» в другую, тем самым не приобретая статуса научного факта, хотя обе эти теории остаются равными по своей описательной и предсказательной силе. Не существует абсолютной «предметной истинности», поскольку истинность имеет отношение к интеллектуальной реальности, к способам описания и интерпретации данных опыта. Решающий (критический) эксперимент, позволяющий раз и навсегда определить, какая из двух или нескольких конкурирующих теорий является более истинной не всегда возможен, если он действительно возможен по каждому из аспектов соперничества теорий.

Особенности становления научного факта таковы, что не позволяют отвлечься от способа понимания изучаемой реальности. Для иллюстрации подобной ситуации можно сослаться на ставший классическим пример из области физики.

В механической картине мира сущность природных процессов характеризуются посредством таких абстракций как «неделимая корпускула», «тело», «взаимодействие тел передаётся мгновенно по прямой и меняет состояние движения тел», «абсолютное пространство», «абсолютное время». В ньютоновской механике (в её эйлеровском изложении) понимание сущности природных процессов связано с такими абстракциями как «материальная точка», «сила», «инерциальная пространственно-временная система отсчёта».

Принципами понимания физической реальности в рамках классической физики (вторая половина XVII в.) являются следующие: 1) мир состоит из неделимых корпускул, 2) взаимодействие корпускул осуществляется как мгновенная передача сил, 3) корпускулы и образованные из них тела перемещаются в абсолютном пространстве с течением абсолютного времени. Появление электродинамической (последняя четверть XIX в.), а затем и квантово-релятивистской (первая половина XX в.) физики привёло к пересмотру принципов неделимости атомов, существования абсолютного пространства, абсолютного времени и детерминации физических процессов.

С точки зрения электродинамических представлений все природные процессы рассматривались как взаимодействие колебаний эфира («лучистой материи») и частиц вещества. Частицы вещества могут быть электрически заряженными или электрически нейтральными. Случайное обнаружение экспериментальным путём катодных лучей потребовало объяснение их природы. В условиях отсутствия приемлемого теоретического объяснения этого явления возникли две гипотезы. Согласно первой, новые физические агенты рассматривались как поток частиц, согласно второй – эти агенты рассматривались как разновидность излучения. Постановка экспериментальных задач и выработка планов экспериментов производились исходя из этих гипотез и были различны, благодаря чему была выяснена природа катодных и рентгеновских лучей, что в дальнейшем позволило сформировать электродинамические представления об электронах как «атомах электричества», не сводимых к «атомам вещества».

Реальность в механической картине мира до Эйлера отображалась «непосредственно», атомы и есть реально существующие и далее неделимые частицы материи, тогда как понятно, что «материальных точек» (тел, лишённых размеров) в природе не существует. В результате, интерпретации математических выводов физических теорий имели своим результатом представления об античастицах, кварках и тому подобное, что ещё дальше отодвинуло «непосредственность» отображения.

Вероятно, следует говорить о своеобразной двойственности научного факта, о разных способах его понимания. Факт может быть рассмотрен как данные опыта. В этом случае при заданных условиях эксперимента яблоко упадёт на голову любого исследователя с теми же физическими последствиями, что и на голову И. Ньютона. В этом суть науки как глубоко анти-субъективного предприятия и её сила. Факт может быть также рассмотрен и как элемент конкретной системы научного знания, конкретного теоретического конструкта. В этом случае при заданных условиях эксперимента яблоко, падая на голову исследователя, может привести к различным последствиям в смысле понимания исследователем природы падения. И мы получим две разные физики – физику Ньютона и физику Эйнштейна. Возможно, ещё нескольких физик. В этом суть науки как глубоко анти-объективного предприятия и в этом тоже источник её силы. Соответственно, об истине можно говорить и как то, что она находится на стороне объекта, так и то, что она находится на стороне субъекта.

Таким образом, в сфере экспериментальной деятельности можно обнаружить источник разночтения получаемых средствами науки опытных данных. В первую очередь речь идёт о проблеме решающего эксперимента, который не всегда осуществим даже в отношении естественнонаучных теорий, претендующих на статус идеала научного знания. Во-вторых, понимание приборной ситуации зависит как от применяемых экспериментальных средств, так и от принимаемых критериев научной рациональности, которые можно рассматривать не только как исторически сменяющие друг друга типы мышления, но и как средства познания, «заточенные» на различные типы экспериментальной ситуации.

Неполнота отражения, изначально определяемая применяемыми наукой средствами исследования, на эмпирическом уровне связана с особенностями перехода от данных наблюдения к эмпирическим фактам и зависимостям. Наконец, причины имманентно присущей научной дискуссии критики, можно обнаружить и в особенностях организации теоретического уровня научного знания.





  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13



Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©lib.podelise.ru 2000-2014
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы